Читаем Убийца поневоле онлайн бесплатно

Я не знал, как их зовут. И никогда не слышал их голосов. Откровенно говоря, я не смог бы даже сказать, как они выглядят, потому что рассмотреть их лица на таком расстоянии было просто невозможно. Зато я отлично представлял себе их распорядок дня — когда они уходили и приходили, как проводили свободное время. Они были обитателями мира, открывавшегося мне из окна.

Конечно, это очень походило на подглядывание, и даже, пожалуй, было сродни безотрывному наблюдению радиолокатора. Но подглядывание не было моей самоцелью, и мне не за что себя винить. Все дело в том, что в то время мое передвижение было весьма ограниченным. Я мог передвигаться от окна к кровати и от кровати к окну, и только. Это окно в эркере, особенно в теплую погоду, было самым приятным местом моей спальни, потому что оно выходило во двор дома. Я его никогда не занавешивал и вынужден был сидеть, не зажигая огня, иначе все насекомые в округе слетелись бы ко мне. Я не мог спать, потому что должен был то и дело заниматься лечебной гимнастикой. У меня не было привычки читать, чтобы разогнать скуку, поэтому мне просто некуда было себя деть. Так что же мне оставалось делать — сидеть с зажмуренными глазами?

В доме напротив я почти наугад выбрал молодую семейную пару. Почти подростки, они, скорее всего, только что поженились. Каждый вечер молодожены куда-то уходили, и вечно в такой спешке, что, уходя, постоянно забывали выключить свет. Правда, потом вспоминали (я слышал, это называется замедленной реакцией). Он всегда возвращался минут через пять после ухода, наверное уже с улицы, и как сумасшедший метался по комнатам, нажимая выключатели. А потом, снова убегая, неизменно натыкался на что-то в темноте. Я не мог наблюдать это без смеха.

Окна дома, который находился чуть дальше, казались мне очень узкими. И в них огни тоже гасли каждую ночь. Мне было как-то печально смотреть на них. Там жила женщина с ребенком, как я полагаю, молодая вдова. Я видел, как она укладывала его в кроватку, как, нагнувшись, целовала. Потом завешивала лампу, садилась, чтобы подкрасить глаза и губы, и уходила. Она всегда возвращалась под утро. Как-то раз, когда я уже проснулся и по обыкновению сидел у окна, я увидел ее сидящей неподвижно, с поникшей головой. В этом было что-то навевающее грусть.

В третьем доме было трудно что-нибудь рассмотреть, потому что окна выглядели узкими, как бойницы в средневековом замке. А вот в следующем доме, что стоял рядом с третьим, снова можно было видеть на всю глубину комнат, потому что он стоял под прямым углом к остальным, так же, как и мой, замыкая квартал. Из моего окна в эркере спальни дом выглядел словно кукольный домик, в котором снята задняя стенка. И все происходящее там представлялось мне таким же кукольным.

Это был невзрачный дом. В отличие от всех других, он таким и был построен, то есть не для того, чтобы устраивать там меблированные комнаты. С тыльной стороны дома снизу вверх шли пожарные лестницы, что лишь подтверждало мое предположение. Этот старый дом уже не приносил дохода, поэтому сейчас его перестраивали. Вместо того чтобы переселить всех жильцов на время ремонта, владельцы дома предпочли ремонтировать по одной квартире, чтобы таким образом не терять доходы. Из шести квартир части дома отремонтирована была только одна, но пока оставалась незаселенной. Теперь работы велись на пятом этаже; грохот молотков и визг пил нарушал покой всех обитателей округи.

Мне было жаль пару, жившую этажом ниже. Я удивлялся, как они выдерживают этот бедлам. К тому же хозяйка квартиры постоянно хворала. Я мог судить об этом по тому, как вяло она передвигалась и часто оставалась весь день в банном халате, не переодеваясь. Иногда я видел ее сидящей у окна с поникшей головой. Я часто задавался вопросом, почему не пригласят к ней доктора, но, возможно, семья не могла себе этого позволить. Похоже, муж был без работы. Часто у них допоздна горел свет, и, судя по теням на занавеске, ей было нехорошо, и он все время находился при ней. Однажды он просидел возле нее до самого рассвета. И это не значило, что я наблюдал за ними все это время. Но свет горел там до трех утра, когда я наконец решил лечь в постель, чтобы хоть немного поспать. Мне не удалось заснуть, и я снова встал перед самым рассветом, а свет по-прежнему пробивался сквозь коричневые занавески.

Немного спустя, с первыми лучами дня, когда свет в окнах погас, занавеска в одном из окон поднялась, и я увидел мужа, он стоял и смотрел наружу.

У него в руке была сигарета. Я не мог разглядеть ее, но догадался об этом по нервным движениям руки, которую он то и дело подносил ко рту, и по струйке дыма, поднимавшейся вверх. Я подумал, что он беспокоится о жене. Я не осуждал его за это. Всякий муж поступил бы так же. Похоже, она обессилела от болей и заснула. А через час или два у них над головами снова раздался визг пил и стук поднимаемых бадей. Конечно, это не мое дело, но мне казалось, что ему лучше было бы увезти ее отсюда. Вот если бы у меня была больная жена…

Он чуть высунулся наружу, может быть всего на дюйм за раму окна, и стал внимательно рассматривать окна домов, обращенные во двор. Всегда, даже на расстоянии, можно безошибочно определить, когда человек пристально смотрит на что-то. Он при этом как-то по-особому держит голову. И его испытующий взгляд не был прикован к какой-то одной точке, он медленно перемещался вдоль соседних домов, начиная с самого дальнего от меня. Я понимал, что вскоре он неизбежно обнаружит меня. Чтобы избежать этого, я отодвинулся в глубь комнаты на несколько ярдов, где еще не рассеялся голубоватый сумрак ночи.

Когда через несколько мгновений я вернулся на прежнее место, его уже не было. Он раздвинул занавески на двух окнах, не тронув ту, что была в спальне. Меня несколько удивил этот странный взгляд, которым он обводил окна обращенных к нему домов. В столь ранний час в этих окнах никого не было. Это, конечно, не так уж важно, но его поведение показалось мне немного странным, потому что в нем не ощущалось беспокойства о жене. Когда человек внутренне напряжен или взволнован, у него чаще всего отсутствующий взгляд. Но когда он внимательно оглядывает вереницу окон, это выдает его обеспокоенность внешними обстоятельствами. В данном случае одно противоречило другому. И такая, казалось бы, незначительная деталь придавала серьезность происходящему. И только человек, подобно мне томящийся в полном бездействии, мог заметить это.

После этого, насколько можно было судить по окнам, в квартире воцарилась мертвая тишина. Он либо ушел, либо сам лег спать. Вскоре явился Сэм, мой дневной слуга, он принес мне завтрак и утреннюю газету, и я на некоторое время отвлекся от созерцания чужих окон.

Косые лучи утреннего солнца освещали одну сторону двора, постепенно перемещаясь на другую. Незаметно день начал клониться к закату, наступал вечер. А это значило, что минул еще один день.

В четырехугольном дворе начали зажигаться окна. От стен отражались звуки пущенного на полную мощность радио. Если прислушаться, то можно было различить донесшийся откуда-то тихий звон убираемых тарелок. Цепочка маленьких привычек, из которых и состоит сама жизнь. Люди были связаны ими куда крепче, чем самой суровой смирительной рубашкой, которую мог бы придумать какой-нибудь тюремный надзиратель, хотя все они считали себя свободными. Вот молодожены, каждый вечер забывая погасить свет, мчались куда-то к безудержному веселью, а устав, возвращались домой, выключали огни, и у них было темно до самого утра. А та женщина укладывала дитя спать, печально склонялась над ним и с потерянным видом садилась подкрашивать губы.

В квартире на четвертом этаже того дома, который стоял под прямым углом ко всем остальным, все занавески по-прежнему были раздвинуты, и только окно в спальне оставалось весь день занавешенным. До сих пор меня это не очень занимало, потому что я особенно не смотрел туда и думал о другом. Мои глаза в течение дня порой останавливались на тех окнах, но мысли были где-то далеко. И только когда в одном из окон, где были подняты занавески, а именно в кухне, загорелся свет, я вспомнил, что окно в спальне по-прежнему занавешено. И здесь мне пришло в голову то, о чем я не подумал раньше: я не видел женщину целый день и вообще не видел в этих окнах никаких признаков жизни.

Он вошел в дом снаружи. Вход был с другой стороны кухни и не был виден из моего окна. Он был в шляпе, вот почему я понял, что он вошел с улицы.

Но шляпу он не снял. Так, будто не было никого, ради кого он должен был бы это сделать. Вместо этого он сдвинул ее на затылок, запустив руку в волосы. И этот жест вовсе не означал желания вытереть испарину, я это знал. Он поднял руку и коснулся головы выше лба. Это означало озабоченность или неуверенность. И кроме того, если уж он страдал от излишней жары, то прежде всего должен был снять шляпу.

Женщина не вышла поприветствовать его. Так порвалось первое звено такой крепкой цепочки привычек, которая связывает всех нас.

Наверное, она была так больна, что весь день провела в постели в комнате с занавешенным окном. Я продолжал наблюдать. Мужчина не спешил направиться к больной. И это было удивительно и непонятно. Странно, думал я, что он не идет к ней. Или, по крайней мере, не заглянет в дверь, чтобы узнать, как она себя чувствует.

Может быть, она спит, и он не хочет ее беспокоить, подумал я. Но сразу же отверг это предположение: откуда он может знать, что она спит, даже не заглянув к ней?

Он подошел к окну и остановился так же, как ночью, перед рассветом. Сэм только что унес поднос, света у меня не было, и я понимал, что этот человек не может меня увидеть в темноте. Он несколько минут постоял, не двигаясь, весь погруженный в свои мысли, невидящим взором уставясь вниз.

Он беспокоится за нее, сказал я себе, как беспокоился бы на его месте любой мужчина. Это совершенно естественно. Странно только, что он не счел нужным заглянуть к ней. Если он так беспокоится, то почему хотя бы не зайдет к ней по возвращении? И пока я об этом размышлял, он повторил то, что проделал утром: стал с явной настороженностью медленно обводить взглядом окна. Правда, на сей раз свет освещал только его спину, но все же его было достаточно, чтобы можно было различить и взгляд мужчины. Я оставался совершенно неподвижен, пока взгляд не миновал меня. Малейшее мое движение способно было привлечь его внимание.

Что же так интересует его в чужих окнах, отрешенно подумал я, но тут же спохватился: уж кто бы это говорил, а сам-то что делаешь?

Я не учел главную разницу. Я-то не был ничем встревожен. А он, как видно, был.

Занавески опустились. Сквозь плотную бежевую ткань забрезжил свет. Но в спальне по-прежнему было темно.

Трудно сказать, сколько прошло времени: четверть часа или двадцать минут. Где-то поблизости застрекотал сверчок. Сэм зашел узнать, не нужно ли мне чего-нибудь подать, прежде чем он уйдет домой. Мне ничего не было нужно, и я разрешил ему идти. Он постоял с минуту, тревожно прислушиваясь, потом досадливо тряхнул головой.

— В чем дело? — спросил я.

— Сверчок. Это не к добру. Так говорила моя старенькая мама. И не было случая, чтобы она ошиблась.

— Что ты имеешь в виду?

— Каждый раз, когда раздается стрекотание сверчка, это означает смерть — где-то совсем рядом.

Я помахал ему рукой:

— Ну, здесь этого не случится, вам не стоит беспокоиться.

Он вышел, упрямо бормоча:

— Где-то совсем рядом. Совсем близко. Что-то должно случиться.

Дверь за ним закрылась, и я остался один в темноте.

Эта ночь была душная, гораздо хуже вчерашней. Я буквально изнемогал от жары, сидя даже у открытого окна, и все думал, как же тот странный человек в квартире напротив может выдерживать духоту с закрытыми окнами.

Эти праздные наблюдения привели мысли в состояние, похожее на подозрение. И вдруг занавески распахнулись.

Теперь я увидел его в гостиной. Он сбросил с себя куртку и рубашку и остался в нижней сорочке без рукавов. Видно, тоже не выдержал духоты.