Читаем Убийство в долине Нейпы (сборник) онлайн бесплатно

Все началось восемь лет назад. В самый что ни на есть обычный вечер я встала на ту стезю, которая семь лет спустя привела меня к ужасным происшествиям, имевшим место минувшим летом.

Мне было одиноко, и посему я пошла на лекцию «Советы одинокой неработающей женщине» в Нью-йоркском университете на Вашингтон-сквер. Помню все так отчетливо, будто вчера: большая неуютная аудитория, жесткие стулья, расставленные как попало, жара и духота в помещении, где обогреватели работали в тот мартовский вечер на полную силу. (Снаружи, надо признать, было довольно-таки прохладно.)

Так же хорошо запомнился лектор, невысокий лысеющий человек, перешагнувший за пятидесятилетний возрастной рубеж и, казалось, не имеющий пола. На афише перед его именем красовалось указание на докторскую степень, а после имени стояли не менее претенциозные буквы, обозначающие какие-то там титулы и звания. Лекция была на редкость скучной: он бубнил себе под нос что-то невразумительное. У него получалось, что любую одинокую женщину и вообще любого одинокого человека, после того как они оставят работу, надо списать в обоз.

Мне было важно получить ответ на один-единственный вопрос: как быть женщине, которая осталась одна? Однако эта проблема его, по-видимому, не интересовала вообще, он не сказал о ней ни слова.

Лектор показывал много слайдов, и в те промежутки, когда он включал свет, чтобы перезарядить проектор, я окидывала взглядом слушательниц, старательно, слово в слово конспектирующих лекцию. Это были мои подруги по несчастью — вдовы за пятьдесят или около того, разведенки, оставившие службу старые девы. И хотя были они очень разные, все лица объединяло одно выражение: ни одна из них уже не надеялась испытать в своей жизни что-то необыкновенное, романтическое. Я вдруг поняла, что все они «вышли в тираж»: у них есть свой клуб, клуб седовласых дам, заполняющих туристические автобусы, гурьбой следующих за гидом, ведущим их по Уильямсбургу, и так же скопом заказывающих билеты на летние концерты в Тангвулде. И все! И что самое страшное, я была одной из них.

Меня зовут Маргарет Барлоу. Я — вдова. Признаюсь по секрету, что мне всего лишь пятьдесят пять или капельку больше (какая женщина будет афишировать без необходимости свой возраст, предпочитая остановиться на отметке «пятьдесят»). Некогда я была натуральной блондинкой, но с тех пор как, к своему ужасу, обнаружила у себя седые пряди, доплачиваю парикмахеру, у которого делаю стрижку, еще и за выборочную окраску волос. Ростом я несколько выше среднего, фигура у меня всегда была стройная и гибкая — о таких говорят «как тростинка» — с тонкой талией, развитым бюстом и красивыми ногами. Я и сейчас еще смотрюсь недурно: благодарение Богу, первая половина жизни, лишенная трудов и забот, сказалась на мне не худшим образом. Правда, со временем у меня слегка раздались бедра и немного опустилась грудь, не говоря уже о досадных морщинках, особенно вокруг глаз. Разумеется, я делаю все от меня зависящее: следование моде в одежде, насколько позволяют мне мои средства, комплексы упражнений Джейн Фонда, уход за кожей рук, умеренная косметика. Губную помаду я исключила раз и навсегда.

К тому времени, о котором я веду рассказ, прошел год со смерти моего мужа Джорджа. Мне стало ясно, что женщина, прожившая, подобно мне, двадцать пять лет в счастливом браке, овдовев, встречается, помимо печали о муже, и с другими проблемами, независимо от того, сколько ей лет. Подходящих мужчин оказывается пугающе мало, и все они — либо женаты, либо убежденные холостяки, либо волочатся за смазливыми девушками (я уж не говорю о тех, кто вообще ни на что не пригоден). Более того, овдовевшая женщина сталкивается с установившимися предрассудками касательно ее нового статуса. Если она ведет себя степенно и скромно, все начинают думать, что подойти к ней во время траура значит оскорбить ее чувства. Руки прочь от вдовы почившего! Излишне говорить, что «период траура» в этом случае может затянуться до бесконечности. Если же вдова, напротив, общительна и жизнелюбива, ей выносят не менее суровый приговор: она объявляется легкомысленной и ветреницей, презревшей священные узы брака, преступившей через саму смерть.

Вдова проигрывает в любом из этих случаев, ее жизнь превращается в непрестанную борьбу: она стремится занять себя с утра до вечера и к ночи валится с ног от усталости, тем острее чувствуя свое одиночество; женщина старается поддержать старые связи, чувствуя, что они все более ослабевают: семейные пары ищут общества себе подобных; она боится быть навязчивой, кому-то помешать — и всюду оказывается лишней.

Она кончает тем, что предпринимает отчаянные усилия, чтобы оградить себя, насколько это возможно, от мертвящей скуки унылого существования, которое избрали своим уделом однополые женские группы вроде той, к которой я присоединилась в тот достопамятный вечер. И хотя я еще не вполне освоилась с положением вдовы и не могла считать себя совсем одинокой, при виде моих сестер по несчастью я решила по крайней мере сохранить себя как личность и дала себе клятву, что никто никогда не причислит меня к разряду людей, для которых жизнь позади.

Я не дослушала лекцию до конца. Было нестерпимо видеть эти ученические позы, эти головы, послушно склонившиеся над тетрадками. Я встала и вышла наружу — без единой мысли в голове, без всякого плана. Мне повезло: довольно быстро подвернулось такси, доставившее меня домой. В этой милой квартирке на Восточной стороне я прожила свыше пятнадцати лет; однако все в ней напоминало мне о жизни вдвоем, тогда как теперь я была одна. «Надо ее продать, и как можно быстрее», — подумала я, направляясь в ванную.

Приняв душ и почистив зубы, я надела самую красивую ночную рубашку, взяла, помнится, томик Пруста, чтобы почитать на ночь, и улеглась в постель с полным сознанием своей независимости и неповторимости.

Я читала и ждала одиннадцатичасовой программы новостей, когда зазвонил телефон.

— Добрый вечер, мам, — сказала трубка голосом моей замужней дочери. Она служила юрисконсультом в одной из нью-йоркских фирм. Занятая с утра до вечера, она не имела возможности вывезти своих детей — трех— и пятилетнего возраста. Дочь попросила меня поехать с ними в наш загородный дом, который мы с Джорджем купили уже достаточно давно в Эдгартауне, красивейшем селении во всей Новой Англии, расположенном на острове Марты. Этот сказочно живописный остров находится в трех милях к югу от мыса Кейп-Год. Дом, построенный еще в 1803 году, был большой — четыре спальни, — добротный, обшитый тесом. На выкрашенных белой краской стенах выделялись зеленые ставни. Позади дома был сад, аллеи для одиноких прогулок с видом на закрытую гавань Эдгартауна, где швартовались десятки яхт и парусных шлюпок. Я планировала продать и дом вместе с городской квартирой, а самой отправиться в путешествие и посмотреть по возможности весь мир — в этом я видела способ активного сопротивления своему новому социальному статусу.

Но когда я взяла телефонную трубку, материнский инстинкт возобладал во мне над мятежными чувствами, и я, хотя и без особого энтузиазма, согласилась выполнить просьбу дочери, поставив, однако, жесткое условие: она должна запретить детям называть меня «бабушкой». Этот титул и роль бабушки никак не вписывались в мои планы.

С этого и началось. А чем дело кончилось, вы узнаете в конце романа. Я считаю, что именно это послужило началом, потому что, будучи связана обещаниями, я в тот год поехала на остров Марты в таком настроении, которое заставило меня, в порядке компенсации за несбывшееся путешествие, идти на риск, забывая об осторожности, — до тех пор пока не пришло мое время.

Жалею ли я об этом? Сожалеть о том, что прошло, не имеет смысла. Что было, то было. Однако, думая о будущем и восстанавливая в памяти все пережитые ужасы, я начинаю думать, что теперь поступила бы иначе.

Убийство, как поняла я в результате жутких происшествий, случившихся на острове Марты прошлым летом, — наиболее подлое и гнусное преступление. Жестоко оборванная до времени жизнь — это вам не сюжет романтизированной таинственной истории, которую вы хладнокровно прочитали в утренней газете, не связывая ее с каким-либо конкретным человеком. Синюшная бледность лица, черты, зачастую искаженные гримасой боли и обезображенные, неестественная поза застывшего тела, отвратительный вид свернувшейся буро-коричневой крови и, сверх всего, самая мысль о насильственной смерти — все производит ужасное впечатление, в особенности если вы близко знали убитого или убитую.

Однако в то чудное июньское утро, когда я, сидя в своем вместительном автомобиле, в гавани Вудс-Коул, расположенной на мысе Кейп-Год, в Новой Англии, ожидала парома, который должен был перевезти нас на остров Марты, я менее всего думала о преступлениях, не позревая о том, что в самом ближайшем времени окажусь втянутой в историю, связанную с убийством, отвратительнее которого трудно даже вообразить.

Со мной были мои внучата. С того дня, когда я впервые согласилась взять их с собой на остров Марты, прошло семь лет, и Кристофер успел стать непоседливым десятилетним мальчишкой, а Нэнси — рассудительной двенадцатилетней леди. Пугавшая меня перспектива превратиться в пожилую хлопотливую бабушку счастливо меня миновала. Я и сама удивляюсь, что с самых первых дней все пошло совсем иначе. За исключением старых знакомых, знавших истинное положение дел, все посчитали, что Кристофер и Нэнси — мои собственные поздние дети. Продавцы местных магазинов, полицейские, работники водной спасательной станции — все наше окружение пришло к такому заключению. Даже близкие друзья по истечении недолгого времени стали называть моих внучат не иначе как «ваши славные малышки». 

В это трудно поверить, но очень скоро я почувствовала, что заново переживаю ранний период своего замужества: я организовывала игры «своих детей» с детьми «других матерей», вдруг ловила себя на том, что взахлеб обсуждаю публикации РПА [1], даже детские телепередачи, подвиги сказочных героев — все то, что делают и о чем говорят молодые мамаши. После первого сезона я, неожиданно для самой себя, согласилась на второй, в конце которого я буквально разревелась, когда пришло время возвращать детей их настоящей матери. Оставалось ждать следующего сезона. 

Еще пять лет пролетели с непостижимой быстротой. Скоро я устроилась на работу в магазин художественных изделий Дорис Кеттеридж в Эдгартауне, где была занята неполный день. Кристофер и Нэнси теперь уже не посещали по утрам детскую площадку — они занимались в секции парусного спорта, занятия которой проходили на морском берегу. Одним словом, я жила полной, интересной жизнью.

Однако главный жизненный стимул, который я здесь получила, не был связан с детьми, это произошло в самый первый сезон моего совместного с ними отдыха, в тот незабываемый день, когда я повстречалась с Эсси Пекк, постоянной местной жительницей, с которой мы пустились в невероятную авантюру, вознамерившись стать воздухоплавателями. Да-да, летать на воздушном шаре, ни больше ни меньше! Можете вы представить себе нечто подобное? Две одинокие женщины, молодые не по годам, а только духом, парят над землей, на высоте десяти тысяч футов! Есть о чем поразмыслить автору лекции «Советы одинокой женщине». Немного позже я расскажу об этом во всех подробностях: как мы познакомились, как возникла у нас идея заняться воздухоплаванием, круто изменившая нашу жизнь за прошедшие семь лет…

Оставив Кристофера и Нэнси сторожить наш перегруженный автомобиль, я пошла в ближайшую булочную купить пирожков и апельсинового сока на завтрак — было уже полдесятого утра.

На обратном пути еще издали я услышала их возбужденные крики:

— Скорее, Маргарет! Паром уже здесь!

Я посмотрела вниз; там, где десятью минутами раньше меж двух высоких стен из потемневших от времени свай было чистое водное пространство, теперь стоял большой пароход «Островитянин», извергающий из своего чрева целый поток грузовых и легковых машин, возвращающихся с острова Марты на материк.

Дети схватили меня за руки и потащили к нашей машине, зажатой между другими автомобилями, раскалившимися на жарком июньском солнце в ожидании погрузки. Разом взревели моторы, захлопали дверцы, заботливые мамаши начали скликать детей, отцы семейств — свистом подзывать собак. Спустя несколько минут я въехала в прохладное чрево корабля, в его опрятный упорядоченный мир — белые стояки, переборки, розовая, обитая жестью, нижняя палуба. Оставив машину, мы взбежали наверх. Не заботясь о том, чтобы захватить, как это делали другие пассажиры, сидячие места, мы подбежали к перилам, чтобы бросить прощальный взгляд на Вудс-Коул, где стоял знаменитый корабль Океанографического института, только что вернувшийся из научной экспедиции, на маленькие островки у входа в гавань, на красные с черным буи и бакены, обозначающие фарватер.

Легкая рябь от налетевшего утреннего бриза замутила местами зеркальную поверхность серо-голубой воды. Где-то внизу сквозь равномерное гудение машины улавливался знакомый скрип уключин на лодке ловца омаров, возвращавшегося после осмотра ловушек. Пригревало ласковое солнышко, воздух был напоен ароматами цветов.

Я прижимала к себе внучат, слушая, но не воспринимая их болтовню. Не думала я и о предстоящей приятной прогулке по морю — до гавани на северном берегу острова Марты, а затем — пятнадцать минут в автомобиле на восток, к Эдгартауну. Это был один из таких моментов, когда разум парит где-то высоко, в заоблачных высях, и вы целиком отдаетесь во власть собственных ощущений; когда кажется, что время остановилось и ничто уже не может измениться. Такие моменты я бережно храню в своей памяти, как драгоценность.