Читаем Убийство деда Мороза онлайн бесплатно

Аббат Жером Фукс, кюре Мортфона, городка в департаменте Мёрт и Мозель, опустил раку святого Николая на стол в ризнице и облегченно вздохнул.

Заморозки согнали с гнезд последних аистов. Стаи изможденных ворон с карканьем кружили вокруг колокольни. Крохотная площадь была запружена веселой толпой, в которой мелькали раскрасневшиеся детские лица. Пышущие здоровьем девчушки водили хоровод и распевали:

— Глядите! — раздался мальчишеский голос. — Чудище сбрасывает кожу!

Шествие ряженых кончалось.

В центре веселья «г-н святой Николай» отвязывал нечто, похожее на медведя желтоватого окраса, которого он около часа водил по округе, и этот монстр — или, вернее, пекарь Пудриоле, с радостью вошедший в роль, — стаскивал с себя шубу, бормоча:

— Проклятье! Чтобы шестого декабря была такая жара! Я весь взмок!

Между тем святой Николай, покровитель Лотарингии, снимал пестрый хитон, митру, накладные усы и бороду. Очки, которые он водрузил на нос, вернули ему внешность ризничего и его подлинное имя — Блез Каппель.

При виде жизнерадостного верзилы в белом фартуке, поверх которого под поясом был заткнут целый арсенал топориков, сечек и длинных кухонных ножей, девочки оживились и заголосили:

Человек с ножами смеялся. Его звали Матиас Хаген. Каждый год в день святого Николая он изображал на праздничном шествии мясника, убийцу трех малюток, которых, по преданию, святой воскресил семь лет спустя. Матиасу вовсе не нужно было переодеваться, чтобы сыграть свою роль: он и в самом деле торговал мясом на Козлиной улице.

— Эй ты, толстяк! — крикнул он. — Пошли к «Святому Николаю-батюшке», пропустим по кружке пива! Идешь, фотограф?

Блез Каппель вошел в церковь. Он был так близорук, что даже очки не помешали ему наткнуться на скамью.

Прихожане разбредались по домам. Старики, сидя у порога на низких скамеечках, со смаком докуривали длинные трубки. Пробило пять часов. Темнело. Юные голоса перекликались на улице:

— Сюзель, если не поторопишься, уйдем без тебя!

— Идите! Мне-то что?

— Мадемуазель Золушка, не выпьете ли с нами рюмочку ликера?

— Мне некогда! И что скажут мои птички?

Изысканно одетый человек с орлиным носом и угрюмым выражением лица шел в одиночестве по улице.

А девочки все пели:

В ризнице аббат Жером Фукс, мужчина среднего роста, с темной густой бородой и кротким лицом, подошел к сейфу, чтобы запереть в него раку с мощами святого Николая, и внезапно вздрогнул, В стенном шкафу для церковных облачений раздался шорох. Священник схватился рукой за грудь: достаточно было ничтожного повода, чтобы его больное сердце забилось с удвоенной силой. Вскоре он успокоился. «Должно быть, это кот матушки Мишель», — улыбнулся аббат.

Минутой позже ризничий Блез Каппель, успев преклонить колени перед главным алтарем, открыл дверь ризницы и в изумлении выронил из рук хитон, митру и накладную бороду святого, которые собирался положить на место.

Аббат Фукс лежал на каменных плитках пола лицом к потолку и раскинув руки. Блез Каппель присел на корточки возле священника.

Тот был в сознании. Дрожащим пальцем кюре показал на распахнутый шкаф, а потом на нижние ступени узкой лестницы, которая вела из ризницы вверх со стороны, противоположной входу.

Он пробормотал:

— Кто-то в маске… Прятался в шкафу… Убежал по лестнице…

Блез Каппель был человеком тщедушным, но отважным. Он схватил лежавшие у камина щипцы и метнулся вверх по ступеням.

— Постойте, Каппель! — простонал кюре. — Лучше бегите за помощью.

Но ризничий уже исчез. До аббата Фукса донесся его крик:

— Через окно он не ушел!

Священник поднялся с пола, постепенно ему становилось легче дышать.

— Будьте осторожнее, Каппель! — бросил он в ответ.

Наверху раздался дробный стук быстрых шагов, потом характерный скрип резко открываемых створок шкафа, и, наконец, послышались обрывки фраз:

— Никого!.. А тут?.. Тоже!.. Где же он, черт возьми?

Кюре, заинтригованный происходящим, последовал за Блезом Каппелем.

Прямо над ризницей находилась просторная комната, из которой не было других выходов, кроме лестницы и окна, расположенного примерно на трехметровой высоте над садом при доме священника. Комната была уставлена скамьями перед возвышением с фисгармонией. Время от времени кюре устраивал здесь, в зале благотворительного общества, богословские беседы с молодыми прихожанами, а одна из верующих, женщина с острым подбородком, обучала юных девушек грегорианскому пению и проводила детские праздники. Ее звали Софи Тюрнер, она была сестрой ювелира Макса Тюрнера, но дети называли ее матушкой Мишель из-за ее кота, сущего бродяги, который раз в неделю исчезал из дому, а его хозяйка имела привычку оповещать об этом каждого встречного[1].

В комнате было три вместительных стенных шкафа. Ризничий оставил дверцы открытыми, вывалив на пол все содержимое. По паркету была разбросана старая одежда, в которую наряжались по случаю праздников: облачение Деда Мороза — широкий балахон и красная шапка с белой опушкой — и выделяющийся на пестрой тряпичной груде оливковый наряд сказочного Деда с розгами. Шкафы были пусты. Никого под скамьями, никого позади фисгармонии.

Аббат и ризничий выглянули в окно. На размокшей земле сада, на дорожках, на пустых в эту пору куртинах, вплоть до неширокой стены, покрытой остриями черепков и возвышавшейся на добрый десяток метров, — нигде ни единого отпечатка следов.

Значит, никто из окна не выпрыгивал. Быть может, неизвестный вскарабкался на стену и ушел по крыше церкви? Исключено — там ни единой неровности, за которую можно зацепиться, ни единого окна, из которого могла бы свешиваться веревка.

Аббат Фукс и Блез Каппель в недоумении уставились друг на друга. С площади, ослабленные расстоянием, до них долетали девичьи голоса, все еще распевавшие балладу про святого Николая:

Аббат Фукс вернулся в ризницу и открыл сейф. Прямоугольная рака из гравированного серебра, длиной в двадцать, шириной в пятнадцать и высотой в десять сантиметров, была подлинной драгоценностью: два изумительных бриллианта, каждый весом граммов в пятнадцать, красовались по ее бокам, прижатые золотыми закрепами.

Рака выставлялась на всеобщее обозрение три раза в год: в понедельник после Троицы, шестого декабря — в день святого Николая и в Рождественскую ночь. Накануне каждого из этих праздников кюре в невольном страхе за свое сокровище не мог сомкнуть глаз.

— Господин кюре, вы же прекрасно видите: алмазы на месте! Вы себя изведете! Это просто неблагоразумно.

Вот уже десять лет, с тех пор, как Каппель занял в Мортфоне одновременно должность звонаря, церковного сторожа и певчего, а помимо того был при священнике за кухарку и домохозяйку, он разговаривал с аббатом по-свойски, как старый слуга.

— Я приготовлю вам отменную настойку с капелькой спартеина.

— Хорошо.

— А теперь идите прилягте. Я сварю яйцо всмятку.

— Спасибо, мой добрейший Каппель. Но…

— Никаких «но», господин кюре! Либо вы меня будете слушаться, либо я пошлю за доктором Рикоме.

Они прошли в дом, и пока ризничий колдовал над настойкой, аббат Фукс порылся в своем секретере и отыскал нужную бумагу.

— Я хочу вам кое-что показать, Каппель. До сих пор я хранил все это в секрете, поскольку не дело священника вселять в души тревогу. С месяц назад я получил анонимное письмо, которое очень меня встревожило.

Каппель зажал между своими петушиными ногами антиастматический прибор, с которым возился уже несколько минут, снял очки, старательно протер стекла и прочитал:

— Я не знаю этого почерка, — заметил ризничий, — но рука мужская.

На конверте был штемпель почтового отделения Нанси.

— Сперва я подумал, что это чья-нибудь дурная шутка, — сказал кюре уже спокойно. — Но сегодняшнее вторжение доказывает, что опасность в самом деле существует. Больше всего меня беспокоит тот дьявольский способ, к которому прибегнул человек в маске, чтобы удрать.

— Быть может, нам следовало бы поставить в известность мэра?

— Чтобы он сообщил в муниципальный совет? А если он даже ничего не скажет в совете, то поделится с женой, и в конце концов весь край забурлит! Нет, Каппель, никакой огласки!

— Ладно, — отозвался Каппель. — Тогда я буду наблюдать.

— Вы молодчина, Каппель, но ни вы, ни я просто не сумеем вести наблюдение как следует.

Отвар был готов.

— Выпейте, господин кюре, пока горячий, а я сейчас положу вам в постель грелку.

Кюре улегся.

— Вор потерпел неудачу. Не думаю, чтобы он посмел вернуться, — сказал Каппель.

Он вышел и направился в ризницу. Там он зажег витую восковую свечку, вооружился палкой и поднялся по лестнице, которая вела в зал, где собиралось благотворительное общество. В просторном помещении было пусто. Зияли распахнутые стенные шкафы, по паркету был разбросан всякий хлам. Мутный свет выхватил из темноты кусок накидки Деда с розгами. Ризничий выглянул из окна; взгляд его пытался проникнуть сквозь тени, сгустившиеся в саду, где время от времени похрустывали сухие ветки. Затем он, вытянув шею, долго всматривался в тускло блестевшую ленту Везуза, который медленно нес свои воды к Сире. Там были Вогезы, а за ними — Мольсгейм, Росгейм, Оберне, Эльзас, родина Каппеля.

В тишине оглушительно грянули медные тарелки. И в центре городка тут же раздалась удивительная музыка. В ней можно было различить медленный и зловещий грохот большого барабана, блеяние тромбона, вопли трубы, призывы корнет-а-пистона и пронзительный, назойливый аккомпанемент флейты, будившие эхо в узких улочках.

— Очень удивлюсь, если он упустит случай, — сквозь, зубы процедил Каппель.

«Он»— это был учитель, г-н Вилар, верзила с костлявым лицом, волосами ежиком, бульдожьей челюстью и глазами, вечно налитыми кровью, что придавало ему свирепый вид.

Мортфонский духовой оркестр подходил все ближе, пробираясь по городку; во главе шел г-н Вилар, а сбоку от него шагал мальчонка с вымпелом. Оркестр состоял из шестерых музыкантов, за ними по пятам спешили шестеро мальчиков, представлявших собой мортфонскую капеллу. Они шагали, печатая шаг. Оркестр играл «Песнь отправления»:

В Мортфоне учитель славился как республиканец до мозга костей и записной вольнодумец. «Песнь отправления» была его ответом на шествие в честь святого Николая, ответом мирянина церковникам. Г-н Вилар был уроженцем Живе, города, где родился композитор Мегюль. Поэтому он избрал для своих демонстраций этот гимн, обладавший для него двумя преимуществами: он был сочинен его земляком и выражал его заветные чувства. На каждом церковном празднике г-н Вилар выводил свой оркестр, и «Песнь отправления» будила эхо в улочках Мортфона.

Инструменты смолкли. Теперь за дело с усердием взялся хор. Перед церковью, на площади, где за несколько часов перед тем распевали девочки, шестеро хористов грянули во всю мочь:

Затем снова загремели тарелки, и оркестр подхватил припев:

Мало-помалу звуки оркестра начали удаляться и наконец стихли.

Ризничий вздохнул, задул огарок и на цыпочках прошел в церковь, где перед алтарем слабо мерцали свечи. Статуи святых в нишах напоминали живых людей, застывших в подозрительной и нагоняющей тревогу неподвижности и словно готовых к прыжку. Каппелю было не по себе от звука собственных шагов, казавшихся слишком гулкими в тишине; он так заторопился к выходу, что даже забыл преклонить колена перед алтарем.

Вернувшись в дом священника, он вскоре уже подавал ужин аббату Фуксу.

— Каппель, я подумал… Не могу я молчать после всего, что произошло. Слишком велика ответственность. И не забудьте: Рождество приближается. Завтра утром после мессы я поеду в Нанси. Я решил обо всем доложить его преосвященству.

— А чего ж! — фамильярно одобрил Каппель. — Это вы неплохо придумали. Во всяком случае, хуже не будет.

Теперь город замолк. Только в кафе «У святого Николая-батюшки» время от времени слышались раскаты смеха и гул веселых голосов. Везде кончали обедать. На столах, сквозь жалюзи, которые вспыхивали огненными бликами, светились лампы. Постепенно то одно, то другое окно гасло. Перед дверьми и в длинных коридорах, выходивших на улицу, толклись и шушукались, собравшись в кучки, какие-то тени: это были мальчишки. Один из них шепнул на ухо другому:

— В будущем году, старина, во время шествия я уже не буду одним из трех деток святого Николая.

— Да ну? А что такое?

— Хаген больше не хочет. Говорит, я стал слишком рослый. Очень уж много места занимаю в бочке. Мне-то плевать, сам понимаешь! А ты сигареты раздобыл?

— Только одну. Как бы мне ее не сломали…