Читаем У удачи два лица онлайн бесплатно

Я умирала.

Понимание этого факта почему-то не приносило ни тоски, ни отчаянья. Не мелькали перед глазами картины прошедшей жизни, не наворачивались на глаза слёзы о несбывшемся. Я даже боли не чувствовала, — примитивной физической боли, которая непременно должна была, если верить книгам, пульсировать во всём теле в такт затухающему сердцебиению. Наверное, у меня был сломан позвоночник, или что-то в голове повредилось таким заковыристым образом, что тело потеряло чувствительность. Но это даже радовало.

Меня терзала одна-единственная мрачная мысль: было смертельно обидно умирать вот так. Я молодая, красивая, сильная, гордая, умная и, конечно, скромная. Я должна красиво и трагически погибать на руках у возлюбленного, на худой конец — от поданного завистницей яда. Хотя бы, в красивом платье и при причёске. Или уж, за неимением других вариантов, где-нибудь на красивом фоне: на мраморных ступенях, в роскошной постели, окружённой безутешными друзьями и родственниками, или на живописной поляне среди скорбно склонивших головы полевых цветов.

А в итоге я в потрёпанной и пропылённой дорожной одежде лежала в луже собственной крови на каком-то унылом сером пустыре. Повернуть голову и осмотреться внимательней я не могла, но когда падала — видела лишь скалистое плато от горизонта до горизонта, местами разбавленное буро-зелёными проплешинами непонятного происхождения. Да и небо над головой вполне соответствовало картине общего тоскливого уныния, и не было в такой смерти совсем ничего красивого. Только грязь и одиночество.

В конце концов я прикрыла глаза, чтобы не видеть низкого клочковатого неба, и мысленно поторопила Стервятника. Умирать было невыносимо скучно, и хотелось побыстрее закончить с этой формальностью. Всё равно ведь шансов выжить у меня нет, даже если кто-то найдёт. С такими ранами не выживают. Так к чему продлевать агонию?

Вечно у меня всё происходит не через то место, через которое положено природой. Вот не могла я спокойно потерять сознание, и тихонько отойти в мир иной через обморок?! Нет же, приходится оставаться в сознании до последнего. Может быть, потому, что ничего не болит?

Но вместо клёкота призрачных падальщиков я услышала вполне внятные голоса. Мужские. Беспамятство подкралось уже слишком близко, и отличить один от другого я не могла. Впрочем, много ли мы знаем о подручных смерти? И почему бы им не иметь в дополнение к птичьему вполне человеческий облик, как и нам?

— Вот и охота тебе возиться?

— Здесь недалеко; жалко бросать, не по-людски. Я донесу, в ней весу-то как в баране!

Я мысленно обиделась на барана: мои собственные галлюцинации меня же и обзывают, докатилась! Но высказаться вслух не сумела; кажется, лёгкие мои превратились в мелко порубленную осколками рёбер труху, и я уже не дышала. Сил не хватило даже чтобы обратно открыть глаза. Ну, и Дракону под хвост их, пусть лопочут, что угодно. Главное, хоть какое-то развлечение перед смертью.

— Ладно, берём. В самом деле, жалко; вдруг альфа смилостивится, и спрядёт всё по-новой?

— Угу, и сам лапы отбросит от натуги.

— Да куда ты, на плечо закинь!

— А вдруг всё-таки смилостивится? Нет уж, не донесём — значит, не донесём. А пока на плечо нехорошо.

— Лучше бы он согласился; интересно, что это за птичка такая? Как думаешь, Плешь, с большой высоты упала?

— Тебе на такой не летать. А если интересуют точные цифры, не ниже голубиного неба. Сказал бы, что выше, но тогда бы совсем лепёшка была.

— Всё? Собрались? Тронулись! Лютый, Носик, прикрывайте Дылду; не хватало ещё нападение проворонить. Полосатый, ты достаточно отдохнул? Давай-ка разведку с воздуха.

— Не называй меня так!

— Тьфу! В воздух, быстро! Тот-кого-нельзя-называть, тоже мне…

На этом моменте меня всё-таки окутала темнота. А жалко; эти стервятники оказались забавными ребятами. Я не очень понимала, что именно они говорили, — кровь уже почти перестала поступать в мозг, у него началось кислородное голодание, — но их ворчливые жизнерадостные интонации, определённо, мне нравились.

В какой-то момент я вдруг обнаружила, что несмотря на темноту вокруг и странности восприятия вполне себя осознаю. Кажется, это просто был сон, хоть и довольно странный: я видела окружающий мир совсем чужими глазами. В чём разница, я бы никогда не смогла объяснить, просто чётко, как это бывает только во сне, осознала: сейчас я — это кто-то другой. И другой этот — мужчина. И я даже слышала его мысли.

Это было странное ощущение. Мысли возникали в моей собственной голове, но думала их не я. Не только во сне, я бы в принципе никогда не стала думать такие мысли! Мне они категорически не нравились и вызывали отвращение, потому что было в них только чёрное беспросветное уныние — то самое, которое я всю жизнь терпеть не могла.

Этому я-не-я было тоскливо, горько, скучно и противно. Весь мир вокруг него был пустым и серым. Даже мира как такового не было, только эта мрачная серость от горизонта до горизонта; как та, в которой я только что умирала, но у него она была внутри.

Угол зрения почему-то был очень ограниченным, и я всё никак не могла понять, где именно происходит действие сна. Перед глазами всё мутнело и расплывалось, а потом вдруг очень отчётливо проступили чужие руки. Точнее, не сами руки, — они виделись только неопределёнными неестественно белыми пятнами, — а револьвер в них. Старенький такой, потёртый; но, судя по длине ствола и калибру одинокой пули, заряженной в него моей-не-моей рукой, весьма мощный. Барабан прокрутился с громким отчётливым «трак-трак-трак», после чего я почувствовала на губах привкус металла, оружейной смазки и старого пороха.

Никогда не могла понять, о чём думают и как решаются на свой глупый поступок самоубийцы, а теперь вот выдался шанс не только узнать, но и поучаствовать. Моим самоубийцей двигала исключительно усталость — от серости, от пустоты, от однообразия, от одиночества и даже собственного безразличия. В этот момент мне, наконец, стало совершенно не смешно. Откровенно говоря, стало очень страшно. Сложно не испугаться, когда твоё тело собирается застрелиться, а ты ничем не можешь ему помешать…

Край холодного дула ткнулся в верхнее нёбо, мушка царапнула язык. Я откровенно запаниковала, пытаясь найти выход из этого неадекватного глупого тела, но не успела ничего придумать: оглушительно громко щёлкнул курок, оружие дёрнулось в руке, слегка рассадив нёбо. И всё. Пуля осталась где-то в другом гнезде барабана.

Из горла вырвался вздох. У меня — облегчённый, а у этого странного мужчины — разочарованный.

— Опять не судьба, — прозвучал безликий голос, и за ним следом — ещё один вздох. — Не любишь ты меня, Стервятник, — с горькой насмешкой проговорил он, и надо мной опять с плеском сомкнулась тьма небытия.

«Приснится же такое!» — пришла нервная тревожная мысль, и я проснулась, ощущая себя вполне бодрой и отдохнувшей. Правда, вскакивать не спешила, обдумывая увиденное: сны — это отражение реальности, а к отражениям я отношусь с почтением. Мастерица зеркал всё-таки, положено.

Снилась мне, стало быть, сначала собственная смерть, а потом — чья-то попытка самоубийства. В зеркалах всё всегда шиворот-навыворот, значит, что? Значит, сулит такой сон долгую жизнь и просто неприличное количество радостей жизни.

Таким образом настроив себя на позитив, я окончательно вынырнула из объятий сна и открыла глаза. После чего рывком села в кровати, озираясь по сторонам.

До меня начало доходить, что далеко не все из посчитанных сновидениями событий являлось таковыми на самом деле.

Я лежала на узкой низкой койке в каком-то странном тёмном помещении прямоугольной формы, больше всего похожем на походную армейскую палатку из человеческих фильмов. Обстановка была небогатой: десяток таких же коек в два ряда, сейчас пустых, в дальнем углу — шаткий явно складной стол и пара таких же табуретов. Посередине помещения имелась странная жестяная конструкция, идентифицированная мной как печка, труба которой тянулась вверх и исчезала в дыре в потолке. Рядом со столом в грязно-коричневой стене шатра виднелась тускло светящаяся щель неплотно закрытого выхода, а в двух боковых стенах имелись забранные сеткой окошки-дырки; в общем, полное ощущение, что попала на съемки одного из любимых мной фильмов.

Звуков было немного. Возле одного из окошек чирикала какая-то птичка, слабо шелестел ветер. На его фоне порой слышались негромкие голоса, но разобрать отдельные слова не получалось. Было относительно прохладно, но не холодно; погода середины весны.

После осмотра местности я принялась за анализ собственного состояния. Не спешила с ним по вполне простой и понятной причине: у меня совершенно ничего не болело, чувствовала я себя прекрасно и нигде не ощущала никакого дискомфорта. При ближайшем рассмотрении я также не нашла никаких повязок или даже относительно свежих шрамов, и очень захотела познакомиться с тем чудотворцем, который меня подлатал. Бесследно залечить травмы, несовместимые с жизнью, — это дорогого стоит, а в том, что они были, я не сомневалась ни на минуту. Сон и явь я к этому моменту уже вполне разделила, и даже поняла, что приписанные стервятникам голоса принадлежали моим вероятным спасителям. У которых я, вероятно, сейчас и находилась. А поскольку знакомиться со мной никто не спешил, пользовалась возможностью спокойно осмотреться.

Одета я была в просторную рубашку с завязками у горла и на рукавах. Судя по размеру — с чужого и совсем не женского плеча. Не то чтобы я в ней тонула, но её прежний хозяин был крупнее по меньшей мере в два раза. Но это несложно, я довольно малогабаритная особа.

Заглянув под койку, я обнаружила там только одинокую жестяную мятую посудину вроде ковшика с железной ручкой, довольно облезлого вида и внушительного объёма. Несколько секунд мы с этим чудом сантехнической мысли разглядывали друг друга, после чего я приняла решение не сводить с ним более близкое знакомство. Дракон знает, кто им до меня пользовался! Тем более, характерные позывы организма были пока ещё не очень настойчивыми, можно и потерпеть.

Хуже было, что кроме ночного горшка под кроватью не было решительно ничего. То есть, совсем ничего: не только моей обуви, но даже приличного пола. Сухая утоптанная земля, и всё.

Задуматься над собственными дальнейшими действиями я не успела. В помещение плеснул редкий приглушённый свет, — кажется, за выходом был небольшой тамбур, — и, пригнувшись, в уютный полумрак палатки шагнул мужчина.

— Очнулась. Это хорошо, — красивым низким голосом, — я вообще такие люблю, с хрипотцой, — проговорил он.

— Ого! — растерянно, но с некоторой долей восхищения ответила я.

Мужчина был… внушительным. Честно признаться, я сроду никогда не видела таких здоровенных мужиков: огромный, широкоплечий, косматый. Кожа его, судя по всему, была смуглой или просто крепко загорелой. Чёрные или просто тёмные волосы были неровно и давно острижены, и сейчас клоками в ладонь длиной прихотливо топорщились в разные стороны. Губы тонкие, бледные, а брови — напротив, густые и слегка насупленные. Вроде бы, у него был тяжёлый квадратный подбородок и высокие скулы, но подробнее черты лица мешала рассмотреть борода, в пику шевелюре довольно аккуратно и коротко подстриженная; даже не борода, а просто довольно длинная щетина примерно двухмесячного возраста. К собственному удивлению я поняла, что растительность на лице этому конкретному типу весьма идёт. Тёмные глаза мужчины разглядывали меня пристально, внимательно и недоверчиво; но откровенной враждебности или агрессии не чувствовалось. Одет посетитель был в такую же рубаху из плотного грубого сероватого полотна, какая красовалась на мне, плотные тёмные штаны с широким ремнём с тяжёлой пряжкой и сапоги на шнуровке до середины икры.

Прихватив у стола один из стульев, он поставил его рядом с моей койкой, уселся, широко расставив колени и опершись о них локтями, и продолжил сверлить меня тяжёлым взглядом. Вблизи мужчина выглядел ещё внушительней. Не повезло же его супруге: попробуй такого прокорми!

— Ну, рассказывай, — велел он. — Будем знакомиться.

— Эм… Будем, — неуверенно кивнула я. — А ты кто? И где я?

— Сначала ты ответь мне на те же вопросы, а там посмотрим, — насмешливо вскинув бровь, он склонил голову к плечу. Жест получился очень забавный и какой-то совершенно звериный.

— Ёжик, — честно призналась я. Брови мужчины поползли вверх, а я сообразила, что сморозила глупость, и поспешила пояснить. — То есть, меня так все называют, Ёжик, а на самом деле я Эжения, можно Женя. Эжения ту-Айлар Лазурная. То есть, сейчас уже, наверное, обратно ан-Таюр, — грустно добавила я.

— Почему? — мрачно поинтересовался собеседник.

— Тур погиб, — я вздохнула. Настроение сразу испортилось.

— Какой, в задницу, Тур? — прорычал он, резко подаваясь вперёд и сгребая меня ручищей за ворот рубахи. — Кто ты такая и что здесь делаешь?!

— Ничего, что давало бы тебе право так на меня рычать! — возмутилась я, обеими руками пытаясь отцепить ладонь мужчины от себя. Одна его кисть была с две мои; жёсткая, сильная, привычная к тяжёлому труду рука. Было здорово не по себе от столь близкого присутствия такого здоровенного и недовольного мужчины, но я чувствовала, что причинять серьёзный вред он не нацелен: в нём не было злобы и ярости. Возмущение, раздражение, недоверие — пожалуй, а опасностью и угрозой не пахло. Он вообще пах довольно странно, но вкусно; хвоей, болотом и тёплой смолой.

— Ивар, не пугай ребёнка, — раздался от входа ещё один голос. Если первый пришелец говорил сочным сильным басом, то этот — мягким негромким баритоном, в котором звучала усталость. Обернулись мы одновременно, причём мою рубаху громила так и не выпустил, и продолжал придерживать на удобном для себя расстоянии. — Я же просил не разговаривать с ней без меня.

Этот, второй, внушительностью первого не отличался, даже наоборот; хоть и высокий, но гораздо более жилистый, а, может, вовсе худой. Этот был гладко выбрит, и ничто не мешало разглядеть узкое лицо с упрямым подбородком, высокие скулы. А присмотревшись, я отметила сходство двух мужчин, причём не расовое, а гораздо более близкое; неужели, братья? Глаза так вообще были совершенно одинаковые, причёски тоже. Вот брови отличались: у этого, нового, они были необычной формы с лёгким надломом, что придавало лицу удивлённо-насмешливое выражение. А ещё на его лице тот же нос с лёгкой горбинкой сильнее бросался в глаза, добавляя мужчине сходства с какой-то хищной птицей, которое лишь усугублялось общим измождённо-болезненным видом.

— Кай, зачем ты встал? — выпустив меня, здоровяк подскочил с места. В голосе его отчётливо слышалась тревога и недовольство. Худощавый бросил на Ивара странный взгляд, смысла которого я не смогла истолковать; зато основной адресат всё понял правильно. — Извини, — буркнул он. — Садись.