Читаем У развалин онлайн бесплатно

Шатровъ никогда не принадлежалъ къ кружку декабристовъ и не имлъ никакого понятія о ихъ фантастическихъ планахъ, стоившихъ жизни и счастья столькимъ идеально настроеннымъ молодымъ людямъ, достойнымъ лучшей участи. Мало того, если бы онъ даже зналъ обо всхъ этихъ замыслахъ — онъ непремнно ушелъ бы подальше, такъ какъ, несмотря на свои двадцать пять лтъ, былъ человкъ разсудительный. Онъ вовсе не былъ равнодушенъ къ благу человчества, но уже достаточно ясно начиналъ понимать, что приближеніе къ этому благу можетъ достигаться не насиліемъ и преступленіями. Онъ уже не разъ даже, въ отвлеченныхъ спорахъ со своими старыми товарищами и новыми пріятелями, горячо доказывалъ, что возможный на земл рай придетъ только тогда, когда каждый будетъ энергично, неуклонно и честно исполнять принятыя на себя обязанности. «Дло не въ форм, а въ сущности, — говорилъ онъ, — не въ учрежденіяхъ, а въ людяхъ, только въ людяхъ».

Самъ онъ былъ полонъ силъ и энергіи, и питалъ въ себ очень хорошія намренія. Онъ однимъ изъ первыхъ окончилъ курсъ въ Царскосельскомъ лице и уже около пяти лтъ находился на государственной служб. Преобладающей его страстью было честолюбіе, но не мелочное, не способное ради достиженія своихъ цлей на сдлки съ совстью. Онъ ршилъ во что бы то ни стало добиться очень высокаго служебнаго положенія и закончить свое жизненное поприще, заслужить славу честнаго и полезнаго государственнаго дятеля. Достигнуть этого онъ полагалъ возможнымъ посредствомъ неустаннаго, разумнаго труда.

Таковы были его молодыя мечты и уже начинало казаться, что он могутъ превратиться въ дйствительность. Онъ былъ на отличномъ счету, на него смотрли, какъ на дльнаго, трудолюбиваго и многообщающаго молодого человка.

Онъ не чуждъ былъ литературы, любилъ ее и высоко цнилъ ея представителей. Товарищеская дружба связывала его съ Пушкинымъ, Дельвигомъ и другими талантливыми молодыми писателями — онъ любилъ съ ними сходиться и бесдовать. Но это удавалось ему не часто, такъ какъ служебныя занятія поглощали почти все его время.

И вдругъ, въ мрачные «декабрьскіе» дни, у него былъ сдланъ обыскъ, а самого его увезли и посадили въ Петропавловскую крпость… Какимъ образомъ произошло это, какъ очутилось его имя въ спискахъ заподозрнныхъ — онъ никогда этого не могъ узнать. Кажется просто второпяхъ была произведена «описка»: замна двухъ-трехъ буквъ фамиліи, — его приняли за другого. Близкихъ, вліятельныхъ родныхъ у него не было, прочныхъ связей онъ не усплъ еще себ устроить, — хлопотать за него было не кому. Боле года высидлъ онъ въ крпости. Наконецъ его выпустили, Онъ оказался на свобод, но тотчасъ же убдился, что, несмотря на всю его невинность, возвратъ къ прежнему невозможенъ.

Потомъ, уже много лтъ спустя, онъ узналъ, что у него были враги, о существованіи которыхъ, по молодости своей и неопытности, онъ даже и не подозрвалъ. Въ своей служебной карьер онъ кой кому «слъ на шею». Слъ на шею людямъ съ большими связями, съ сильной роднею, — и вотъ воспользовались первой возможностью «странить» его. Несмотря на его освобожденіе за отсутствіемъ какихъ-либо уликъ, его благонадежность все-таки осталась подъ большимъ сомнніемъ. Въ конц концовъ et haut creu о немъ было сказано, что его «знать не хотятъ» — и эта фраза оказалась его вчнымъ приговоромъ. Если бы онъ своевременно узналъ дйствительное положеніе своихъ длъ, то можетъ быть, и нашелъ бы какую-нибудь возможность очистить себя отъ клеветы. Но онъ ничего не зналъ. Онъ видлъ только, что вокругъ него все рушится, что его преслдуютъ одна за другой неудачи.

Однако, полный силъ и способностей, страстно жаждавшій дятельности, — онъ не могъ признать себя побжденнымъ, не могъ уйти въ бездйствіе. Онъ началъ метаться во вс стороны, переходилъ изъ одного вдомства въ другое, работалъ неутомимо. Полезность его работы признавалась, отъ этой работы не отказывались, но ходу ему совсмъ не давали. Вдь его «знать не хотли», а потому разв была какая-нибудь возможность пустить его впередъ…

Пятнадцать лтъ бился онъ какъ рыба объ ледъ, работалъ за двоихъ, стараясь подавлять въ себ голодъ и жажду своего законнаго честолюбія, стараясь не думать о вопіющихъ несправедливостяхъ, которыхъ онъ былъ какимъ-то злополучнымъ центромъ. Вс лучшія силы, вс лучшіе годы жизни ушли на эту безплодную борьбу и, въ конц концовъ, уже сорокалтнимъ человкомъ, онъ увидлъ, что ничего не достигъ и, очевидно, ни чего и не достигнетъ.

Многіе его сверстники, способности которыхъ были совершенно ничтожны передъ его выдающимися способностями, уже сдлали блестящую карьеру, получили большое вліяніе и твердо и спокойно поднимались по лстниц всевозможныхъ отличій. А онъ оставался все тмъ же незамтнымъ, темнымъ работникомъ: труды его пропали даромъ.

Онъ наконецъ почувствовалъ себя побжденнымъ и глубоко несчастнымъ. Вся душа его возмутилась и только остатки желзнаго здоровья помогли ему пережить это горе. Онъ вышелъ въ отставку и поселился въ своемъ родовомъ Тамбовскомъ имніи «Нагорное», съ тмъ, чтобы до конца жизни не вызжать изъ него. Человкъ, созданный для жизни и широкой дятельности, заживо сознательно погребалъ себя.

Шатровъ не помнилъ ни отца, ни матери. Опекунъ, двоюродный дядя, помстившій его въ Лицей, а единственную сестру его въ Смольный, и управлявшій ихъ состояніемъ, тоже умеръ нсколько лтъ тому назадъ. Сестра давнымъ давно вышла замужъ и, ко времени его отставки, даже успла овдовть; но съ нею онъ никогда не былъ особенно близокъ — они совсмъ не сходились.

О состояніи своемъ онъ думалъ очень мало и ни разу въ жизни не заглянулъ въ Нагорное. Всмъ имніемъ безконтрольно завдывалъ старый управляющій, а посл его смерти, по наслдству, его сынъ. Доходы получались исправно и были такъ значительны, что Шатрову, отъ юности жившему довольно скромно и вчно работавшему, не представлялось даже возможнымъ ихъ истрачивать. Въ двадцать лтъ его жизни по окончаніи Лицея у него образовался значительный капиталъ. Практическіе люди не разъ говорили ему, что съ такого имнія, какъ Нагорное, слдовало бы получать по крайней мр вдвое больше, чмъ получалъ онъ, но ему некогда было заняться этимъ вопросомъ, вдобавокъ нисколько его не интересовавшимъ.

Онъ халъ въ Нагорное ршительно не зная, что такое тамъ его встртитъ и какъ онъ будетъ жить. Его ожидали обширныя вотчины со многими полями, лсами и угодьями, съ деревнями и поселками, гд жили какъ могли и умли боле трехъ тысячъ душъ его крпостныхъ людей. Старинная усадьба расположилась на живописномъ высокомъ берегу Дона, была окружена большимъ вковымъ садомъ, но жить въ ней богатому барину, повидимому, не представлялось никакой возможности. Шатровъ и забылъ совсмъ, что лтъ двадцать тому назадъ старый домъ сгорлъ. Вспомнивъ объ этомъ уже по дорог, онъ ршилъ, что все же, вроятно, сохранилась какая-нибудь часть каменнаго обширнаго зданія, хоть дв-три комнаты. Большаго ему теперь не надо, — потому что вообще не надо ничего.

Оно такъ и вышло — именно три только комнаты оказались обитаемыми, и въ нихъ онъ поселился со своимъ старымъ камердинеромъ Софрономъ.

Перездъ Шатрова на постоянное жительство въ Нагорное произвелъ по узду большое волненіе и толки. Какъ, что, почему, думали, гадали, — и ничего не могли придумать. Наконецъ все объяснилось самымъ яснымъ и простымъ образомъ:

— А слышали небось Дмитрій Валерьяновичъ? Шатровъ-то?

— Что такое? что?..

— Приказано!.. выхать, молъ, въ двадцать четыре часа изъ столицы и жить безотлучно въ своей вотчин…

— Что вы?! а за какія же провинности?

— Ну, ужъ тамъ знаютъ за какія… небось задаромъ не вышлютъ. Да оно и не удивительно: повадился кувшинъ по воду ходить тамъ ему и голову сломить… въ двадцать пятомъ-то году попался, отсидлъ годикъ въ крпости, да выкрутился. Ну, а теперь и оказался нераскаяннымъ вольнодумцемъ. И диво еще, что его такъ берегутъ — видно бабушка ворожитъ, другого-то за такія бы дла по Владимірк…

— Те, те, те! такъ вотъ онъ какой дружокъ, Дмитрій-то Валерьяновичъ! съ нимъ видно, осторожно надо, какъ бы и себ не нажить бды…

— А ужъ это само-собою, подальше отъ него, подальше: «отойди отъ зла и сотвори благо!»

Потомъ явились и дальнйшіе комментаріи, разсказывали, что Шатрову ни за что бы не сдобровать, да сестра его, Елена Валерьяновна, въ большой видно сил. Тотчасъ, какъ «все это вышло», кинулась она во дворецъ, упала въ ноги государын и до тхъ поръ молила и плакала, пока не спасла брата…

Кто первый выдумалъ и пустилъ въ ходъ подобную сказку — осталось навсегда неизвстнымъ. Она сама собою какъ-то самопроизвольно зародилась въ подходящей сред, возросла, развилась, укрпилась — и пошатнуть ее не было никакой возможности.

— Помилуйте, о чемъ же тутъ толковать — вдь «это» вс знаютъ!

Къ тому же и самъ Шатровъ помогъ какъ нельзя лучше этимъ розсказнямъ. Онъ пріхалъ весною, поселился въ развалинахъ и все лто не выходилъ изъ своего сада, кром управляющаго Петра Дементьевича ни съ кмъ не видался.

Нсколько разъ въ его мысляхъ мелькнуло: «Однако, надо бы объхать кое-какихъ сосдей, съ семьями которыхъ Шатровы всегда были близки и даже считались родствомъ и свойствомъ, надо показаться въ Тамбов»… Но каждый разъ онъ кончалъ тмъ, что говорилъ себ: «Вотъ еще недля, другая, очнусь немного — и начну»…

Но онъ никакъ не могъ очнуться. Онъ жилъ будто во сн, не замчая времени, безучастный ко всему въ мір, иной разъ цлыми часами ровно ни о чемъ не думая. Онъ бродилъ по заглохшимъ аллеямъ своего сада, бродилъ покуда носили ноги, погомъ садился на какой-нибудь сгнившій пень, весь обросшій мохомъ и грибами — и глядлъ на все, что было вокругъ него, въ той душистой зеленой тишин, наполненной и пропитанной лтними солнечными лучами. Иной разъ въ такія минуты и на его возмущенную, безсильно стенящую душу находила какъ бы подобная тишина.

— Вотъ, не сметъ никому и глазъ казать — чуетъ, что все уже всмъ извстно! — говорили сосди.

Многимъ бы очень хотлось създить, въ Нагорное, взглянуть на Шатрова и послушать его. Многіе, ради его богатства и столичной «важности», не стали бы въ другихъ обстоятельствахъ ждать отъ него перваго визита, а сами бы поспшили отрекоменіоваться. Но теперь вс трусило, трусили даже и такіе, за которыми тоже установилась, репутація большихъ вольнодумцевъ.

— Видно — дло-то серьезное! ему запрещено вызжать за предлы своихъ владній!

Тамбовское высшее начальство, къ которому любопытные обращались за разъясненіями, многозначительно молчало и тольк пожимало плечами, очевидно, не желая выказать своего полнаго незнанія и этимъ умалить свой авторитетъ…

Когда управляющій Петръ Дементьевичъ и камердинеръ Софронъ приставали къ Шатрову съ доказательствами того, что уже пора начинать постройки, — онъ отвчалъ имъ: «хорошо, я подумаю объ этомъ» — и все не длалъ никакихъ распоряженій. Когда, какъ-то совсмъ для него незамтно надвинулась осень — и перепорхнулъ первый снжокъ, онъ сказалъ:

— Ну, ничего, Богъ дастъ какъ-нибудь перезимуемъ.

Въ трехъ комнатахъ вставили зимнія рамы, починили печи, замазали вс щели, старый полъ обили толстыми коврами — и опять недли за недлями стали проходить незамтно, въ подавляющемъ однообразіи. О поздкахъ къ сосдямъ Шатровъ уже и не думалъ, ршивъ, что слишкомъ долго откладывалъ, такъ что теперь даже и смшно, да и принять гостей все равно негд. Нсколько аллей въ саду расчищалось отъ снга, и онъ бродилъ по этимъ снжнымъ корридорамъ, надъ которымъ склонялись покрытыя инеемъ, хрустальныя деревья, горвшія на зимнемъ солнц ослпительными радужными огнями. Тишина была теперь еще глубже, еще таинственне, и онъ былъ радъ, что она все чаще и чаще начинаетъ прокрадываться ему въ душу.

Такъ прошло пять лтъ. Шатровъ жилъ отшельникомъ, ни съ кмъ не видясь, никуда не вызжая. Въ узд о немъ уже не говорили — онъ превратился въ обычное будничное явленіе. Самъ онъ никмъ не интересовался и къ тому же зналъ черезъ управляющаго, о томъ, какъ на него смотрятъ и какія исторіи про него разсказываютъ: «Тмъ и лучше, ршилъ онъ, — они меня боятся, а мн они ни на что не нужны. Подальше отъ людей, какъ можно подальше».

Между тмъ сонъ его прошелъ, онъ уже чувствовалъ что живетъ, что будто выздоровлъ отъ долгой, измучившей его болзни и что теперь ему надо, ради избжанія возврата этой болзни, тщательно отстранять отъ себя все то, что было когда-то ея причиной. Первой причиной были люди — ну, такъ не надо людей!

Мало-по-малу онъ началъ интересоваться хозяйствомъ и вникать въ него. Онъ пристрастился къ своему старому, запущенному саду, и съ весны до осени занимался приведеніемъ его въ порядокъ. Построены были парники, теплицы, оранжереи, выписанъ опытный садовникъ, привезены фруктовыя деревья. Все это доставляло Шатрову, къ его собственному иной разъ изумленію, немалое удовольствіе.

Зимою, въ долгіе вечера, тишина которыхъ нарушалась только стучавшимъ въ окна втромъ, Шатровъ отдавался чтенію. Онъ выписывалъ какъ русскія такъ и иностранныя книги въ большомъ количеств и жадно поглощалъ ихъ. Вдь онъ двадцать лтъ только думалъ о служб, только работалъ — и почти ничего не читалъ. Теперь онъ наверстывалъ потерянное.

Его здоровье за эти годы очень поправилось. Излишняя тучность, портившая его необыкновенную фигуру, пропала. Его красивое лицо, съ великолпными свтлыми глазами, дышало свжестью и, если бы не быстро сдвшіе и рдвшіе волосы, — онъ казался бы совсмъ молодымъ человкомъ.

— Удивительное дло, — съ почтительной улыбкой говорилъ ему управляющій, погляжу я на васъ, Дмитрій Валерьяновичъ, съ каждымъ-то годомъ вы все молодете!

Но все же случалось нсколько разъ въ году, что, входя въ нему, управляющій останавливался почти въ ужас: передъ нимъ былъ не вчерашній Дмитрій Валерьяновичъ, а какой-то разбитый, измученный старикъ, съ блднымъ, усталымъ лицомъ, потухшими глазами и невдомо откуда появившимися морщинами.

Этотъ старикъ былъ мраченъ, раздражителенъ, ему ничмъ нельзя было угодить и, наконецъ, онъ просилъ Петра Дементьевича уйти, оставить его въ поко. Онъ запирался въ своемъ кабинет-спальн, цлый день ничего не лъ и то лежалъ неподвижно на диван, то метался по комнат, какъ голодный зврь въ клтк.

Это старый петербургскій ядъ поднимался со дна души и терзалъ его сердце.

Шатровъ съ начала весны вставалъ очень рано и, выпивъ маленькими глотками стаканъ молока, отправлялся въ садъ, гд и гулялъ часа два, любуясь новыми, проложенными имъ аллеями, разглядывая подсаженныя деревья, отщипывая засохшія вточки. Онъ наслаждался дломъ рукъ своихъ и живо представлялъ себ какимъ будетъ этотъ милый садъ лтъ черезъ десять-пятнадцать, когда молодыя деревца разростутся и осуществятся вс задуманныя зати.