Читаем У нас в Крисанте онлайн бесплатно

Эта книга расскажет вам, ребята, о румынском мальчике Михэлуке, о его жизни, полной суровых испытаний и борьбы.

События, описанные в книге, происходят в Румынии в бывшем поместье Крисанта, вскоре после окончания второй мировой войны. К власти пришел народ, но в Крисанте на первых порах жизнь еще течет по-старому. Судьба мальчика складывается нелегко. Особенно сложны отношения Михэлуки с теткой Олимпией, которая воспитывает его после смерти матери. Всю жизнь прослужив у помещика, она мечтает лишь о деньгах, потому что только в богатстве видит выход из унизительного положения прислуги.

В этих трудных условиях складывается характер Михэлуки, закаляется его воля. Школа, пионерский отряд помогают ему понять то, что так и не поняла трагически погибшая от пули помещика Олимпия. Умный и любознательный мальчик ясно видит, что счастье человека не в богатстве, а в творческом труде на благо людей.

Защищая свое право на светлое будущее, Михэлука с риском для жизни помогает взрослым поймать опасного преступника, фашиста.

Написала эту увлекательную книгу талантливая румынская писательница Джи́ка Ютеш.

Несказанно красивым казался Михэлу́ке мир, когда он взбирался на пригорок Райского предместья. Как только начиналась оттепель, мальчик разыскивал на залитых солнцем склонах холма прячущиеся под сверкающей кольчугой талого снега первые подснежники. Красивый цветок подснежник. Нежный, как последний снег, а корешок его, напоминающий по вкусу молодое кукурузное зернышко, был для Михэлуки самым лучшим лакомством на свете.

А как только пригорок покрывался нежной, словно пушок, травой, кто лучше Михэлуки умел заговаривать осот? Напевая веселую песенку и приплясывая, растирал он в ладошках стебель осота, пока тот не становился слаще майского меда.

В конце мая под жаркими лучами солнца пышно расцветали кладбищенские кусты и липы. Над старым деревянным забором склоняли цветущие ветви кусты жасмина и шиповника. В траве, словно смазанные яичным желтком, поблескивали лютики, а мята и тысячелистник благоухали на всю округу острым и дурманящим ароматом.

В погожие весенние дни по всему пригорку звенели веселые голоса детворы Райского предместья.

Для ребят даже похороны становились поводом для веселья. На похоронах бедняков, правда, им перепадал лишь пшеничный колобок, сваренный на молоке. Зато, когда хоронили какого-нибудь богача, громко звучала музыка, колыхались хоругви, а провожающие несли платки и калачи.

К такой процессии летела сломя голову вся босая детвора. Глаза ребят блестели от нетерпения. Раз играет музыка, значит, покойный был богатым человеком, а богачу всегда на свежую могилу бросают монетки; а то чем же его многогрешная душа заплатит за вход в рай? Как только родственники покойника, разбросав монетки, удалялись, шумной стайкой, как цыплята на зерно, сбегались ребятишки. Каждый старался перещеголять другого в ловкости, и маленькие кулачки жадно сжимали подобранные монетки. Но до драки дело не доходило. Как только все монетки были подобраны, ребята, словно по мановению волшебной палочки, успокаивались. Теперь надо было собрать все монетки вместе и пересчитать, попутно выяснив, кому на этот раз больше повезло! Затем ребята старательно подсчитывали, сколько леденцов можно будет на эту сумму купить в корчме господина Пэлтэгу́цы. Случалось, что денег хватало только на один леденец, но и это не беда. Ребята усаживались рядком на траву и, тесно прижавшись друг к другу, пускали леденец по кругу. Очередь соблюдалась свято, и каждый имел право лизнуть леденец столько раз, сколько монеток ему посчастливилось подобрать.

Деньги всегда подсчитывал Ца́ки, сын сапожника. Ему же, как старшему, была доверена и покупка леденцов в корчме господина Пэлтэгуцы.

Но вот как-то раз, когда денег оказалось очень мало и, чтобы купить леденец, надо было раздобыть где-то еще один лей[1], Цаки подал блестящую мысль:

— Послушай, Михэлука, на этот раз ступай ты к Пэлтэгуце. Он все же твой крестный! Может, даст леденец, не посмотрит, что не хватает монетки…

Судорожно сжимая в кулаке деньги, Михэлука со всех ног помчался в корчму. Сердце билось отчаянно — ведь он первый раз в жизни отправлялся за покупкой.

В корчме посетителей не было. За последнее время в корчму заглядывало гораздо меньше народу, и крестный плакался, что скоро придется пойти по миру. Вот и сейчас одиноко сидел он за прилавком и пересчитывал пачку денег. За ухом у крестного торчал карандаш.

Михэлука подошел на цыпочках к корчмарю, раскрыл потный кулачок и высыпал мелочь на прилавок.

— Ребята сказали, чтобы вы нам дали леденец!

Крестный поднял глаза на мальчика, сгреб мелочь, деловито ее пересчитал, смахнул ладонью в ящик и, не сказав ни слова, опять принялся пересчитывать пачку сотенных ассигнаций.

Испуганно глядя на огромные руки, перебирающие пачку денег, Михэлука потоптался на месте и, собравшись с духом, жалобно пролепетал:

— Дайте же леденец, меня ребята ждут.

Господин Пэлтэгуца вздрогнул и недовольно поморщился. Потом вдруг побагровел и с такой силой хватил кулаком по прилавку, что стаканы и рюмки жалобно зазвенели.

— Чего тебе дать? — заорал он в бешенстве. — Мало, что ли, я тебе и твоей матери даю? Убирайся, гаденыш!

Михэлука выскочил как ошпаренный.

Ребята ждали его у калитки.

— Дал он тебе леденец? — крикнул Цаки.

— Нет, он только забрал у меня деньги! — сквозь слезы прошептал Михэлука и громко зарыдал.

Цаки на минуту растерялся, потом презрительно сплюнул.

— Ну и болван же ты! Я сейчас сам пойду! — заявил он, засунув руки в карманы залатанных штанишек и гордо выпятив грудь. — Это же наши деньги!

Ко всеобщему изумлению, Цаки тут же вернулся, гордо размахивая тремя завернутыми в бумажку леденцами.

— Дурак ты, дурак! Господин Пэлтэгуца просто пошутил с тобой! Он сказал, что ты труслив, как заяц! В корчме был дядюшка Та́се, и он мне дал еще два леденца. Сказал, чтобы мы съели их за упокой души его дочерей. Золотой человек дядюшка Тасе!

То что жестянщик Тасе дарил детям Райского предместья леденцы «за упокой души», было еще понятно. Ведь у него обе дочери умерли от чахотки. Зато про возчика деда Ха́деша люди говорили, что он просто впал в детство. Дед Хадеш постоянно возился с ребятами: играл с ними в мяч и в жучок, рассказывал сказки и разные истории. Особенно он любил повторять рассказ про свою старую клячу Арабе́ллу, которую обычно пас на холме.

В молодости Арабелла была лихой кавалерийской лошадью. Дед Хадеш купил ее у одного полковника, которому в свое время Арабелла завоевала пять золотых медалей. Верхом на Арабелле полковник брал препятствия высотой с постоялый двор господина Пэлтэгуцы и всякий раз, как только получал на скачках приз, тут же награждал и Арабеллу — поил ее шампанским из собственной фуражки.

Сама Арабелла равнодушно выслушивала рассказы о своих былых подвигах. А когда дети ее гладили, прядала ушами и, пофыркивая, продолжала щипать своими редкими желтыми зубами жирную траву луговины за кладбищем. Когда-то Арабелла была гладкой вороной лошадкой с тонкими ногами, теперь же ее шерсть потеряла блеск, а на стертой костлявой спине змеились покрытые лишаями и болячками уродливые шрамы.

Но ребята на все это не обращали внимания. В их глазах она все еще была лихим скакуном своей далекой молодости, когда она легко брала барьеры выше постоялого двора господина Пэлтэгуцы, а в награду за золотую медаль пила шампанское из фуражки полковника.

Ребята жили дружно и дразнили друг друга редко, но иногда бывали и жестокими. Именно в такую минуту как-то раз Цаки неожиданно спросил Михэлуку:

— Послушай, Михэлука, отчего твоя мать рехнулась?

Михэлука оцепенел. Но потом быстро взял себя в руки.

— Моя мама не сумасшедшая! — спокойно сказал он, нагнулся и бросил мяч в цель.

— Нет, сумасшедшая: она ходит и разговаривает сама с собой! — не унимался Цаки. — Идет по дороге, бормочет что-то себе под нос и размахивает руками…

Ребята захохотали. Смеялись все: и Ли́кэ — сын почтальона, и Фифи́ца — дочка прачки, и Мо́ки — сын каменщика.

Михэлуке показалось, будто его острым ножом кольнули прямо в сердце. Он задрожал, перед глазами все поплыло, и в следующее же мгновение из расквашенного носа Цаки хлынула кровь.

— Она не сама с собой разговаривает! — в отчаянии крикнул Михэлука. — Она с ангелами говорит!

Цаки опешил. До сих пор Михэлука никогда не лез в драку первым, а тут сразу бросился с кулаками на обидчика, и через секунду оба мальчика молча покатились по траве, колотя друг друга.

Фифица сорвалась с места и бросилась бежать, а Ликэ и Моки заорали во всю глотку — правда, скорее от удивления, чем от страха:

— Дед Хадеш! Дед Хадеш!..

Дед Хадеш мирно спал на траве за пригорком. Рядом с ним паслась Арабелла. Услышав крики ребят, Арабелла вздрогнула, навострила уши, переступила с ноги на ногу, оскалила желтые зубы и заржала.

Дед Хадеш спросонок никак не мог разобрать, в чем дело. А у драчунов уже трещали по швам рубашки и носы стали цвета спелых помидоров.

Разнять ребят оказалось нетрудно — каждый хотел поскорее доказать деду свою правоту…

— Она с ангелами разговаривает! Не сама с собой, а с ангелами! — не сводя умоляющих глаз с деда, твердил Михэлука.

Дед Хадеш задумчиво покрутил кончики усов и погладил жесткой ладонью лицо мальчика.

— Твоя правда, малыш, с ангелами она толкует, с ангелами.

— Но ведь ангелы приходят к нам только во сне! — всхлипывая, возражал Цаки.

Старик ласково провел рукой по его белокурому хохолку и объяснил:

— Ангелы показываются, когда хотят и где им вздумается!

Прижав обоих драчунов к груди, дед думает о том, что им слишком рано пришлось столкнуться с горем, и тихо вздыхает. А мальчишки вырываются у деда из рук, пятятся и готовы снова ринуться в бой…

Но деду хорошо известны самые верные пути к примирению. Он поднимает тряпичный мяч, внимательно его разглядывает и неодобрительно качает головой.

— Ну что это за мяч! Эх, какие я мячи делал в ваши годы!.. — вздыхает он, далеко отбрасывая перевязанный бечевкой тряпичный ком. — Разве это мяч! — пренебрежительно фыркает старик, усаживаясь на траву с таким видом, будто ни о чем больше он рассказывать не намерен, достает свою зеленую, похожую на лягушку табакерку и свертывает цигарку.

Первой нарушает молчание Фифица. Как только девочка увидела, что драка кончилась, она сразу вернулась. На цыпочках подходит она теперь к деду и с нетерпением спрашивает:

— А какой вы мяч делали?

Дед продолжает курить, глубоко затягивается и молчит. Молчит до тех пор, пока, по его расчетам, ребята не потеряют всякое терпение.

— Я-то знаю, как надо мячи делать! И какие мячи!.. Первоклассные мячи марки «Медведь»!

Михэлука и Цаки замирают от изумления, только глаза блестят, как у диких зверьков. Слезы давно высохли. На запыленных, грязных личиках остались лишь их белесые следы.

Фифица устроилась рядом с дедом и ластится, как котенок:

— А нам вы не можете сделать такой первоклассный мячик… марки «Медведь»?

— Ишь чего захотели! — смеется дед Хадеш, радуясь, что драка забыта. — Такой мяч делается из шерсти…

— Медвежьей? — выпаливает Цаки.

— Нет, из воловьей. В этом деле вам может помочь Михэлука. Только у корчмаря есть волы.

— А у нас корова! — кричит Фифица. — А коровья шерсть не годится?

О ссоре никто уже не помнит.

— Вот что, ребята. Для того чтобы получить первоклассный мяч марки «Медведь», надо, нажимая изо всех сил, проводить мокрыми ладонями по спине вола от загривка к хвосту. Выпавшую шерсть хорошенько смочить и скатать в тугой ком. Потом этим комом снова и снова тереть спину вола, но только теперь против шерсти — от хвоста к загривку. Шерсть в комке сама склеивается, а ком все растет и растет. Мяч получится — заглядение и такой величины, какой хочешь, а скачет аж до самого неба, ничуть не хуже резинового… Да что говорить! Мяч марки «Медведь» — первоклассный мяч!

— Непременно сделаю себе такой мяч! — восклицает Михэлука. — А тебе играть не дам!

— А мне и не надо, — угрюмо пробормотал Цаки.

Михэлука задумался.

— А может, и дам, — добавляет он. — Только ты не говори, что моя мамка разговаривает сама с собой!

— Не буду! — соглашается Цаки. — Ей-богу, не буду! Разве она может сама с собой разговаривать? Она с ангелами толкует!..

И все же этот случай оставил глубокий след в душе Михэлуки. Он еще слишком мал и не может осознать, что драка с Цаки была его первой настоящей схваткой с жизнью, но с этого дня мальчик как будто стал намного старше. Хотя Михэлука не допускает и мысли, что его дорогая мамочка «сумасшедшая», как назвал ее Цаки, или «тронутая», как ее обзывает господин Пэлтэгуца, когда он не в духе, но все-таки ему и самому часто кажется, что его мама не такая, как все. Это его очень мучает.

Но в одном Михэлука твердо уверен: мать любит его больше всех на свете. Она приносит ему самые лакомые кусочки. А когда у мальчика что-нибудь болит, например зубы, и он плачет от боли, мамина ласка, ее тихий голос сразу приносят исцеление.

Михэлуке трудно понять, как относится мамка к дяде Гавриле. Дядя приезжает редко, всегда неожиданно и ненадолго. Когда дядина телега подъезжает к воротам, Михэлука от радости скачет на одной ножке и с веселым криком бросается дяде на грудь. Лицо у дяди щетинистое, колючее, но глаза голубые и добрые, совсем как у мамки.

На дне дядиной телеги, под сеном, всегда много вкусных вещей. Тут и сыр, и масло, и мед, и абрикосы. Как-то раз дядя привез даже жареную курицу. После отъезда дяди в их конуру тут же заглядывала крестная, чтобы отведать «крошечку от каждого гостинца». Но на самом деле она никогда не довольствовалась «крошечкой». А как-то раз забрала целиком весь горшок меда.

— Мед очень помогает мне от сердцебиения! Но ты, Рафи́ла, не беспокойся, я за мед заплачу! — посулила крестная и утащила горшок.

Неудивительно, что каждый приезд дяди Гаврилы был для мальчика настоящим праздником. А вот мамка, казалось, совсем не радовалась гостинцам и всегда так пугалась, словно дядя Гаврила приезжал из какого-то страшного для нее мира. Как только он появлялся, мамка сразу становилась какой-то странной.

— Это «он» тебе дал? — всякий раз спрашивала она, подозрительно косясь на гостинцы.

Однажды дядя Гаврила приехал, когда у них сидела в гостях бабка Текла. Дядя привез маме два красивых платья: одно желтое, шелковое, с маленькими блестящими пуговичками, вроде золотых, а второе сиреневое.

— Эти платья тебе Олимпия прислала, — объяснил дядя и положил платья маме на кровать. — Мне подумалось, Рафила, что в праздничные дни тебе и выйти не в чем…

Но мамка, вместо того чтобы обрадоваться, отскочила от них, как от огня. Глаза налились кровью, а рот так перекосило, что Михэлука оцепенел от ужаса.