Читаем У нас на Севере онлайн бесплатно

После многих долгих мытарств подошел такой момент, когда Антон Бескуров решил, что наконец-то его жизнь вошла «в нормальную колею». Да и пора бы: ему уже перевалило за тридцать, прожито и пережито было немало… В 1941 году он ушел на фронт из родной деревни несмышленым, наивным парнем, хотя и успел некоторое время поработать секретарем сельсовета, окунуться в беспокойные деревенские будни. Суровая армейская обстановка быстро сделала его взрослым. Благодаря сметке и проявленной в боях храбрости дослужился до командира взвода. По окончании войны снова вернулся в деревню, к матери. В те первые послевоенные годы повсюду жилось трудно, а в своем колхозе Бескурову показалось еще и невыносимо скучно. Сверстников почти не осталось, да и вообще народу поубавилось. Порой, особенно в зимние глухие дни, деревенские улицы угнетали Антона тишиной и безлюдьем. Жизнь текла как-то вяло, не суля никаких светлых перспектив. Антон пожил у матери с полгода, подремонтировал ей домишко и в один из ростепельных апрельских вечеров тайком, избегая лишних расспросов, подался в город. Устроился сперва налоговым агентом, мотался по району в дождь и пургу, потом работал инкассатором в местном отделении Госбанка и окончательно осел в городском торге — сначала кладовщиком, затем счетоводом, а год назад был выдвинут на должность начальника общепита. Тут-то и развернулись в полной мере хозяйственные и организаторские способности Бескурова. Действительно, в таком нужном и деликатном деле, как общественное питание, требовались большая сноровка и умение. С одной стороны, за недостатки и промахи ругало начальство, а с другой — неуклонно возрастали требования населения. Бескуров ревностно взялся за наведение порядка в столовых и буфетах и многое сумел сделать за эти месяцы.

И все-таки, несмотря на занятость и моральную удовлетворенность работой, Бескурову чего-то не хватало, жизнь не казалась ему полной до тех пор, пока он не встретил Зою. Она работала официанткой, и вот на вечере, посвященном женскому дню 8 Марта, они познакомились. Впрочем, Зоя и раньше бросалась ему в глаза. В этом не было ничего удивительного: она обращала на себя внимание всякого, кто видел ее — будь это в первый или десятый раз. В столовой посетители предпочитали садиться за ее столики, обращались к ней с подчеркнутой вежливостью и непременно старались разговориться. «Ну, что там, Зоя, у вас на второе? А вы как будто сегодня грустные, уж не влюбились ли в кого?..» Подобная фамильярность не оскорбляла Зою, пожалуй, даже нравилась ей. Известно было, что у нее много знакомых мужчин, но никто не знал, с кем она дружит по-настоящему.

На этом памятном вечере Бескуров, боясь в том признаться самому себе, хотел разгадать ее тайну… Большой обеденный зал столовой, где происходило торжество, был переполнен, играл известный в городе баянист, среди танцующих оказалось много приглашенных со стороны. Но Зоя все время танцевала с кем-либо из подруг, и Антон решился. Выбрав удобный момент, он подошел к группе девушек, заговорил с ними, а когда баянист вновь заиграл, он будто случайно, с таким видом, слоено ему было все равно, с кем танцевать, пригласил Зою. Они закружились. И хотя Бескуров считал себя неплохим танцором, на этот раз он с ужасом почувствовал, что танцует не просто плохо, а прямо-таки безобразно. Краснея, Бескуров то и дело извинялся, а Зоя так мило и непринужденно кивала черноволосой головкой, так поощрительно улыбалась полными розовыми губами, что он окончательно терялся и почти не владел ногами. Они присели за столик, он налил ей и себе пива и, отпив, сказал:

— Давайте, попробуем еще раз. Не может быть, чтобы я совсем разучился.

— Конечно, попробуем, Антон Иваныч. Просто мы не станцевались, — улыбнулась она.

— Не называйте меня хоть здесь Антон Иванычем, — попросил он.

— Ну как же, неудобно, Антон Иванович. Вы же наш начальник, — щуря свои темно-карие загадочные глаза, повторила Зоя.

— Да нет, мы сейчас просто хорошие знакомые, к чему же эти церемонии? — настаивал он. — Другое дело на службе.

— Хорошо, Антон Иваныч, — кивнула Зоя. — Пойдемте.

Танцевали они долго. И хотя Бескуров уже вполне сносно справлялся со своими обязанностями кавалера, ощущение какой-то радостной и тревожной скованности не покидало его. Да, именно такой и представлялась в его воображении Зоя еще тогда, когда он издали присматривался к ней, — простой, веселой и обаятельной девушкой. «Сколько радости может она дать тому, кто полюбит или уже любит ее», — с откровенной завистью размышлял он, ни на минуту не веря, что такое счастье возможно для него. Слишком Бескуров был взволнован и ослеплен броской Зоиной красотой, чтобы надеяться на это. А между тем Зоя думала почти о том же. Когда кто-то из подружек шепнул ей: «Слушай, Зойка, а ведь из вас получилась бы неплохая пара», — Зоя невольно покраснела. Она уже давно задумывалась о замужестве, но не могла выбрать из своих знакомых ни одного, с кем бы стоило связать свою судьбу. Как видно, поэтому и влюбиться всерьез ей не удавалось. Впрочем, это ее ничуть не тревожило. Зоя знала себе цену и не сомневалась, что выбирать будет она. Бескуров ей понравился. Он явно влюбился в нее, а главное — занимал хорошее положение.

Обо всех этих практических соображениях Бескуров, конечно, не подозревал. Ему и раньше приходилось встречать и увлекаться красивыми девушками, но, честное слово, прежние увлечения даже отдаленно не походили на то, что он переживал тетерь. Если бы ему сказали, что вот кончится вечер и он никогда больше не увидит Зою, Бескуров наверное всю жизнь не смог бы забыть ее. Почти не дыша, он кружил и кружил Зою, касался щекой ее волос, смотрел в карие глаза, читал в них то, что хотелось ему прочесть, и чувствовал, что в эти минуты в его душе происходит что-то необычайное. Присутствие других людей казалось ему ненужным и нелепым. И как же он обрадовался, когда Зоя, выбравшись из толпы в полуосвещенный коридор, сказала:

— Мне пора домой, Антон Иванович. Вы не проводите? Я недалеко живу, но одной как-то страшновато ночью идти.

— Спасибо, — глупо ответил он, но так как номерок от ее пальто был в его руках, Бескуров даже не обратил внимания, что сказал какую-то несуразность. Да, пожалуй, это и не имело теперь значения…

Через месяц они поженились. Поскольку квартира у Зои была больше и удобнее, Антон без колебаний перебрался к ней, навсегда, как думалось ему, простившись с неуютной холостяцкой комнатой. Так началась для него новая, «вполне нормальная», упорядоченная жизнь, обещавшая столько радостей, что порой Бескурова невесть с чего охватывала безотчетная тревога за прочность этого неожиданно выпавшего на его долю счастья…

В начале июля, в один из теплых, солнечных, но не знойных дней, наступивших после затяжных моросящих дождей и потому особенно приятных для не избалованных хорошей погодой северян, Антон Бескуров сидел в кабинете секретаря партийной организации Екимовского и ждал, пока тот кончит разговор по телефону. Вызов был неожиданный, и Бескуров терялся в догадках, что бы это значило. Опять какое-нибудь поручение? У него и без того их уйма. Скорей всего, по чьей-нибудь жалобе. Екимовский заведовал отделом кадров и, естественно, мог вызвать в любое время. Но на этот раз, неизвестно почему, Антона томило недоброе предчувствие.

— Так вот, Антон Иванович, — сказал Екимовский, худощавый, очень высокий, с угловатой бритой головой и редкими седыми бровями на таком же угловатом, костистом лице. — Вчера я был в райкоме, речь шла о нашем подшефном колхозе «Восход». Помогаем мы им в общем неплохо, но и похвалиться особо пока нечем. Сам знаешь, какие там дела. Председатель у них не ахти какой руководитель, сжился с беспорядками, а теперь серьезно заболел. С желудком что-то. Сейчас в больнице лежит, потом на курорт поедет, ну, и в общем просит его освободить. Колхозу нужен хороший, настоящий хозяин…

— Так там же заместитель есть, свежий человек, добровольно из райцентра уехал, — поспешил сказать Антон.

— Звонков-то? — Екимовский колюче глянул из-под седых бровей. — Не то, Антон Иванович, не то. Знаешь, как к нему колхозники относятся? Да и поехал-то он туда потому, что теща приказала. Видишь ли, с хозяйством ей трудновато стало управляться, вот она и вызвала Звонкова на подмогу. Я вот говорил в райкоме, и мне прямо указали на твою кандидатуру.

— Вот как! — усмехнулся Бескуров, весь внутренне похолодев.

— Именно, — безжалостно подтвердил Екимовский, не любивший начинать подобные трудные разговоры издалека. — Я тут советовался с нашими, и мы тоже считаем, что ты справишься с этим делом.

— Это почему же вы так решили? Просто хотите отыграться на мне? — уже весь дрожа от возмущения, сказал Бескуров.

— Мы, конечно, ничего без тебя не решали. Но считаем, — подчеркнул Екимовский, — что ты смог бы оправдать доверие нашей парторганизации и колхозников. Подожди, дай досказать… В том-то и гвоздь, что колхозники первые подсказали райкому твое имя — тебя ведь там хорошо знают. И мы твои способности знаем. И наконец, как коммунист, ты должен отлично понимать, какое значение придает партия подъему сельского хозяйства. Тысячи посланцев партии уже давно работают в колхозах. Могу назвать некоторые знакомые тебе фамилии…

— Нет, я не понимаю — почему именно я? — вспыхнул Бескуров; он встал со стула, но тут же снова сел. — Какие у меня способности? Ведь я же давно оторвался от сельского хозяйства.

— Вот именно — оторвался. Увидел, что в деревне плохо — и уехал. А между прочим, тогда ты уже был коммунистом, — жестко проговорил Екимовский и вышел из-за стола; окупая улыбка раздвинула его тонкие губы. — Ну, не буду тебя агитировать, не умею я это делать. Надеюсь, ты понял меня. Иди, подумай, посоветуйся с женой. Ежели надумаешь — шагай завтра прямо в райком к Василию Васильевичу Комарову, а не надумаешь — позвони мне, вот и все. Как решишь, так и будет. Без личного же согласия такие дела не делаются, сам знаешь. Ну, до завтра.

Бескуров едва пожал сухую, горячую руку Екимовского и вышел из кабинета.

Возмущение, обида и горечь охватили его на улице. Итак, рушилось все, к чему он стремился и чего достиг. Почему именно он, а не кто-то другой? И без того жизнь была нелегкой, и вот еще одно испытание. Допустим, Антон знает сельское хозяйство, но ведь тут главное — знать людей, как Екимовский этого не понимает? Или делает вид, что не понимает? Что он там толковал о райкоме? Наверняка сам же порекомендовал Антона, а теперь ссылается на райком: совестно, небось, признаться. Еще бы! Попробовал бы сам веяться за такое немыслимое дело, наверняка заговорил бы по-иному. Тоже, нашел чем упрекнуть: уехал из деревни. Пожил бы он сам тогда в деревне. Да будь Екимовский семи пядей во лбу, все равно ничего не изменил бы. Плюнул на все и тоже сбежал бы в город…

Сбежал? Что ж, перед самим-то собой нечего душой кривить: тогда Антон действительно сбежал. Иного слова не подберешь. И сбежал-то тайком, боясь быть уличенным в трусости. Да, он видел, что в деревне было трудно, плохо, не раз у него чесались руки взяться за наведение порядка, возникала мысль как-то все перевернуть, изменить, но… испугали трудности, жалко стало молодых сил, способных, как думалось ему, на что-то большее. С тех пор много воды утекло, и колхоз, писала мать, пошел в гору, за прошлый год выдали по два килограмма хлеба на трудодень, по полтора рубля деньгами. Выходит, нашлись люди, которые и без Антона сумели многое сделать. У них-то, видать, сердце не дрогнуло и сил хватило. А он скитался в это время по району, выписывал квитанции, приглядывался, как живет народ, даже критиковал многих председателей колхозов за бесхозяйственность, а потом уезжал, сидел в своей уютной бухгалтерии и заставлял себя не думать о том, что видел в деревне. Но о ней напоминало все: и газеты, и разговоры на собраниях, и особенно поездки в подшефный «Восход». Еще совсем недавно, в мае, Бескурову пришлось прожить там две недели. Сев шел туго, и Антон с головой окунулся в несвойственные ему заботы: выступал на заседаниях правления, вносил предложения, стыдил нерадивых, с раннего утра носился по бригадам, тормошил всех и вся. Ему, как новому человеку, бросалось в глаза многое такое, что для остальных как-то примелькалось, казалось привычным, неизбежным, но что на каждом шагу тормозило дело. Уезжал Антон с острым сожалением, что не успел сделать и десятой доли из задуманного.