Читаем У красныхъ онлайн бесплатно

Глава I. Дымъ отечества.

Глава II. Опять въ дорогѣ.

Глава III. Господа положенія.

Глава IV. Человѣкоподобные.

Глава V. Мученики науки.

Глава VI. Сказка о Воензагѣ.

Глава VII. Казни оптомъ.

Глава VIII. Обо всемъ.

Глава IX. Помогающій случай.

Глава X. Въ сатрапіи товарища Раковскаго.

Глава XI. Кіевскія прелести.

Посвящаю моей жене.

Я попалъ въ плѣнъ 2 ноября 1914 года. 18 іюля 1918-го года меня, какъ больного, нѣмцы отправили въ Россію.

До Молодечно мы ѣхали безъ пересадокъ. Отсюда уже шла широкая колея, и прибывшихъ плѣнныхъ забралъ русскій санитарный поѣздъ.

Утромъ, въ концѣ іюля, мы пріѣхали въ Оршу. Изъ окна вагона я увидѣлъ нѣмецкихъ солдатъ, бродившихъ вдоль линіи проволочнаго загражденія. Это была граница германской оккупаціи.

Сперва поѣздъ остановился на нѣмецкой сторонѣ вокзала; потомъ его перевели на русскую. Проволока и часовые остались позади. Передъ нами открылась Россія, или вѣрнѣе Р.С.Ф.С.Р.

Тутъ уже все было другое, даже воздухъ. Скверно запахло невычищенными уборными. На путяхъ валялись порванныя газеты, старые бинты, обрывки рогожъ, окурки, шелуха отъ сѣмячекъ.

Вѣтерокъ изъ оккупаціи гналъ этотъ мусоръ впередъ, а встрѣчный — возвращалъ его обратно.

На невыметенной платформѣ толпилось много публики, провинціальнаго вида, въ потертыхъ костюмахъ. Вмѣсто жандарма, стоялъ сонный, лохматый парень съ шашкой на лакированной портупеѣ и съ винтовкой въ рукахъ.

Старшій врачъ, похожій на Чехова, прошелъ по вагонамъ и объявилъ, что поѣздъ идетъ на Смоленскъ и Орелъ. Кто ѣхалъ въ другую сторону — приглашались слѣзть.

Мнѣ надо было попасть въ Москву, и я рѣшилъ пересѣсть въ Смоленскѣ. Стояли мы въ Оршѣ часа два. Я вылѣзъ изъ вагона, размять ноги. Недалеко отъ насъ, на запасныхъ путяхъ стояло много поѣздовъ съ бѣженцами изъ Польши и Литвы.

Они возвращались къ роднымъ мѣстамъ — мужчины, женщины, дѣти.

Одни качали воду, другіе варили обѣдъ, нѣкоторые разговаривали.

Какая-то женщина сидѣла на приставленной къ фонарю лѣстницѣ и болтала ногами въ черныхъ заштопанныхъ чулкахъ.

Недалеко отъ нея пожилой мужчина въ жилеткѣ и рубашкѣ на выпускъ раздувалъ сапогомъ самоваръ.

— Пошли мы къ комиссару, — громко разсказывала женщина, — спрашиваемъ: «когда пропускъ будетъ? вторую недѣлю ждемъ, ѣсть нечего». А онъ: «не моя вина, это нѣмцы не пускаютъ». А дѣло извѣстное — надо взятку дать комиссару, или погрозить, какъ слѣдуетъ. До насъ тоже нѣсколько бѣженскихъ поѣздовъ не пускали. Тогда мужчины собрались, поймали вечеромъ этихъ двухъ комиссаровъ и въ ближнемъ логу обоихъ убили. На другой же день кто-то изъ Смоленска пріѣхалъ: «вотъ вамъ пропуска, только уѣзжайте скорѣе». Новаго прислали теперь. Все равно толку мало.

Раздувъ самоваръ, мужчина сѣлъ на пустой боченокъ и, вытянувъ ногу въ красномъ носкѣ съ голой пяткой, сталъ надѣвать сапогъ.

— Точно, Марія Дмитріевна, тутъ самъ чортъ копыта поломаетъ. Делегаты съ нашего поѣзда у нѣмцевъ были — «пропустите, пожалуйста». А нѣмцы — «да, хоть сейчасъ, ѣзжайте, у насъ для васъ препятствій нѣтъ». Кинулись мы къ русскому комиссару.

Тотъ ногами затопалъ, руками замахалъ — «нѣмцы не пускаютъ». Вотъ и пойми тутъ.

Онъ свернулъ собачью ножку и закурилъ.

— А у нашихъ сосѣдей дочка умерла. Мать хоронить не позволяетъ. То плачетъ, то смѣется. Видно тутъ не въ порядкѣ, — и мужчина покрутилъ пальцами у лба.

— Товарищъ, — обратилась женщина къ медленно шедшему желѣзно-дорожнику, — когда вы насъ пропустите?

— Не до васъ теперь, гражданка. Сейчасъ мы золото въ Германію возимъ и драгоцѣнности, что Богъ комиссарамъ послалъ.

Такъ-же и хлѣбъ въ подарокъ германскому пролетаріату посылаемъ. Паровозовъ и не хватаетъ.

Я прошелъ дальше. Недоконченный баракъ весь былъ заваленъ внутри экскрементами. Грязь и зловоніе особенно поражали послѣ нѣмецкой чистоплотности и аккуратности.

Въ товарномъ вагонѣ, на вѣнскомъ стулѣ сидѣла молодая, худая женщина съ безпокойными темными глазами. Она держала на рукахъ подушку и покачивая ее, пѣла вполголоса:

Седи котку на плотку И мруга.

Піосенка та крутка Не длуга.

Около полудня мы двинулись.

На остановкахъ плѣнные сходили и знакомились съ тѣмъ, что было новаго.

А новаго было много. Во-первыхъ, цѣны. По сравненію съ прежними они увеличились въ 200-400 разъ.

Плѣнные солдаты, среди которыхъ было не мало сочувствующихъ большевикамъ, слыша, что фунтъ хлѣба стоитъ 15 рублей, селедка — пять, коробка спичекъ — три, только качали головами.

Ихъ мечты — поѣсть каши, картофеля, хлѣба, сала — разсѣивались, по мѣрѣ того, какъ они знакомились съ новыми цѣнами.

Жалко было на нихъ смотрѣть. Они видѣли, что въ Россіи ихъ самихъ и ихъ бывшихъ офицеровъ встрѣчаютъ, прежде всего, голодъ и равнодушіе. Толпа, бродившая по вокзаламъ, ругалась, щелкала сѣмячки, но на плѣнныхъ не обращала никакого вниманія. А тѣ, думавшіе ужаснуть міръ разсказами о своихъ страданіяхъ, не находили слушателей.

На одной изъ станцій стоялъ пустой истерзанный пассажирскій поѣздъ. Я подошелъ посмотрѣть, какъ отразились событія на неодушевленныхъ предметахъ.

Стоявшій посрединѣ пульмановскій вагонъ перваго класса весь былъ покрытъ надписями, сдѣланными мѣломъ. Одна изъ нихъ, написанная буквами побольше, говорила, что это — штабъ Московской боевой дружины, не помню ужъ, какого района;

другія — помельче указывали на помѣщенія товарища командира, начальника штаба, канцеляріи.

Я рѣшилъ рискнуть — зайти внутрь и посмотрѣть, что тамъ дѣлается. Двери были открыты, я вошелъ въ корридоръ. На полу — масса порванныхъ, замасленныхъ бумагъ; полуразбитая бутылка изъ подъ коньяку «Мартель», грязныя портянки и около нихъ — дорогой, полуразорванный шелковый женскій шарфъ. Я повѣсилъ его на окно. Отъ тонкой, нѣжной матеріи еще шелъ запахъ духовъ. Открылъ первое купэ; на полу осколки стекла, корки хлѣба, шелуха отъ картофеля; на столикѣ бумажка съ солью, сморщенный соленый огурецъ; обивка съ одного дивана была полусодрана; на другомъ — валялась селедочная головка и рыбьи кости; тутъ же пузырекъ изъ-подъ кокаина. Воздухъ — смѣсь махорки, селедки, немытыхъ ногъ. Въ сосѣднемъ купэ стопкой лежали газеты. Я взялъ часть и вышелъ.

Придя къ себѣ, я началъ разбираться въ печатномъ матеріалѣ.

Ничего особеннаго: обыкновенныя, революціонно-истерическія словоизверженія. Въ концѣ одного воззванія я насчиталъ семь «да здравствуетъ».

Должны были здравствовать вождь пролетаріата Ленинъ, совѣтъ народныхъ комиссаровъ, міровая революція, диктатура пролетаріата, боевая дружина и т. д. и т. п. Послѣднимъ здравица поминала товарища командира боевой дружины Московскаго района имярекъ. Каждая здравица сопровождалась тремя восклицательными знаками впереди и тремя — позади. Знаки походили на частоколъ изъ дубинокъ и, какъ будто, грозили тѣмъ, кто не сталъ бы здравствовать. Часто между восклицательными путались и вопросителньые знаки.

Солдаты, ѣхавшіе со мной въ вагонѣ, сначала набросились на газеты, но скоро разочаровались.

— Этимъ сытъ не будешь...

Въ Смоленскъ мы прибыли подъ вечеръ. Ближайшій поѣздъ въ Москву отходилъ почти черезъ сутки. Всѣ москвичи, въ томъ числѣ и я, рѣшили переночевать въ санитарномъ поѣздѣ, такъ какъ онъ, въ ожиданіи продуктовъ, оставался на станціи до вечера слѣдующаго дня.

Насъ поставили на запасный путь, покормили макаронами, и мы улеглись. Всю ночь была слышна стрѣльба — стрѣляли отъ скуки и для собственной бодрости желѣзнодорожные милиціонеры.

Это показалось намъ дикимъ — мы всѣ были воспитаны въ уваженіи къ патронамъ и въ страхѣ отвѣтственности за ихъ безцѣльную трату.

Утромъ воды въ вагонахъ не оказалось; докторъ сообщилъ, что санитары отказались носить воду въ вагоны, за исключеніемъ вагона операціонной и вагона съ лежачими больными.

— Господинъ докторъ, — сказалъ бѣлый, распухшій солдатъ, — если лежачихъ у насъ нѣтъ, то и ходячихъ мало наберется.

— Что я могу подѣлать? — докторъ пожалъ плечами и ушелъ.

Всѣ, кто могъ выйти, пошли отыскивать водопроводъ, чтобы самимъ умыться и принести воды тѣмъ, кто не могъ ходить. А такихъ было не мало.

Ѣсть намъ въ поѣздѣ не дали: Смоленскъ значился питательнымъ пунктомъ; мы должны были получить пищу оттуда. Въ полдень насъ позвали на обѣдъ.

Отправились на питательный пунктъ.

— Смотрите, Максимъ Горькій, — шепнулъ мой сосѣдъ, когда мы разсаживались за столами на громадной деревянной платформѣ.

Я взглянулъ. Около небольшого амбарчика ходилъ красногвардеецъ. На немъ былъ сѣрый пиджакъ, штаны на выпускъ, кепка на затылкѣ. Въ рукахъ онъ неумѣло держалъ винтовку.

Его невыразительное, мѣщански-тупое, писарского типа лицо дѣйствительно чѣмъ-то напоминало знаменитаго русскаго писателя. Обходя вокругъ амбарчика, красногвардеецъ что-то мурлыкалъ. Я прислушался.

«Въ тиши ночной, Въ тиши глубокой, Качался филинъ совоокай».

Намъ сначала дали по куску хлѣба. Хлѣбъ былъ черный, какъ деготь, и съ остреями овса и ячменя. Кое-кто началъ жевать его;

потомъ выплюнули осторожно въ руку и бросили. Затѣмъ передъ каждымъ поставили по мисочкѣ съ горячей водой. Вода была мутная, плавало немного какой-то шелухи. У себя я нашелъ три гречневыя крупинки и я былъ изъ самыхъ счастливыхъ. Нѣкоторые попили воды, но большинство къ хлѣбу и «кашѣ» не притронулось.

Что чувствовали при этомъ вернувшіеся изъ плѣна солдаты — я не могу сказать. Но я не рѣшался взглянуть въ ихъ сторону, чтобы не встрѣтить взгляда крайняго отчаянія.

Слѣдующимъ номеромъ было посѣщеніе агитаціоннаго пункта, куда насъ пригласили сейчасъ-же послѣ обѣда. Агитаціонный пунктъ находился въ томъ зданіи, гдѣ при старомъ режимѣ помѣщался собственно питательный пунктъ.

Но послѣ революціи изъ этого зданія рѣшили отпускать не тѣлесную пищу, а духовно-революціонную. Въ громадной столовой стояло множество прекрасныхъ никкелированныхъ кубовъ для полученія кипятку; теперь они всѣ были покрыты темнымъ налетомъ; раскрытыя кухни представляли мерзость запустѣнія.

Въ комнатахъ, гдѣ жилъ раньше служебный персоналъ, помѣщались агитаторы.

Одинъ изъ нихъ вышелъ насъ поучать. Это былъ студентъ въ форменномъ пальто; вмѣсто оборванныхъ пуговицъ виднѣлись англійскія булавки. Голова была всклокочена, одна щека — ярко красная: агитаторъ видимо только что проснулся. Чтобы откинуть волосы, упорно лѣзшіе въ глаза, студентъ все время трясъ головой.

Десятка два солдатъ окружили его.

— Товарищи, вы находитесь сейчасъ въ самой свободной странѣ. Земля принадлежитъ крестьянамъ, фабрики и заводы — рабочимъ. Теперь никто не въ состояніи вырвать у васъ вашъ кусокъ хлѣба. Вы сами станете ѣсть его. Вы не станете помирать отъ голода, какъ помирали отъ царскаго режима. Долой паразитовъ! Да здравствуетъ вождь пролетаріата Ленинъ!..

На этомъ рѣчь кончилась. Солдаты стояли, уныло повѣсивъ головы. Они походили скорѣе на обвиняемыхъ, чѣмъ на жителей самой свободной страны. Всѣ разошлись въ гробовомъ молчаніи.

Послѣ митинга, ѣхавшіе въ Москву сгрузили съ поѣзда вещи и отнесли ихъ на вокзалъ. Такъ какъ времени было много, я пошелъ погулять. Около депо, вдоль путей, чуть не на версту, тянулась площадка. Она была завалена грузовыми, лазаретными и легковыми автомобилями. Это были дорогія, англійскія машины, гнившія и ржавѣвшія на открытомъ воздухѣ, безъ всякаго присмотра.

На обратномъ пути, на площади, передъ вокзаломъ, мнѣ повстрѣчался господинъ въ дорогомъ костюмѣ, съ уютнымъ брюшкомъ, съ очень жизнерадостными глазками и золотой цѣпочкой на бархатномъ жилетѣ. Онъ былъ окруженъ красногвардейцами.

— Кто это? — справился я у пожилого человѣка въ поддевкѣ.

— Комиссаръ.

По указанію комиссара, красногвардейцы бросались на прохожихъ и приводили ихъ къ нему. У схваченныхъ отбирали золотыя н серебряныя вещи. На моихъ глазахъ привели высокую дѣвушку съ тонкими бровями и темными, какъ фіалки, глазами.

Свои аметистовыя сережки она отказалась снять. По знаку комиссара одинъ кпасногвардеецъ бросился къ дѣвушкѣ и выдернулъ серьги, порвавъ мочку ушей. Показалась кровь.

Толпа тихо ахнула.

— Что такое? — спросилъ я у человѣка съ судейскими пуговицами.

— Золото реквизируютъ, чтобы Германіи заплатить. Изъ Москвы присланъ.

Дѣвушку арестовали. Она стояла, прижавъ къ уху носовой платокъ.

Я осмотрѣлся. Ни звука, ни движенія протеста. Подавленный, я удалился отъ смоленскаго Шейлока.

Я пошелъ на вокзалъ; тамъ уже меня ждали попутчики.

Распредѣлили роли — одни отправились получать разрѣшенія на право въѣзда въ Москву, другіе пошли за билетами. Меня оставили стеречь вещи. Я сидѣлъ за большимъ столомъ въ залѣ перваго класса и, отъ нечего дѣлать смотрѣлъ, какъ громадный мужчина пилъ чай съ малюсенькимъ кусочкомъ сахару.

Кругомъ двигалась толпа; много было вооруженныхъ людей:

винтовки, шашки, револьверы, бомбы.

Залы перваго класса нельзя было узнать; не было ни скатертей, ни приборовъ; все было голо, грязно, пыльно.

Вернулись попутчики съ разрѣшеніями и билетами.

Пассажировъ въ Москву собралась масса; когда подали поѣздъ, вся толпа хлынула въ вагоны; безъ церемоніи работали локтями, давили, толкали, роняли на ноги мѣшки съ картофелемъ.