Читаем У коленей Ананке онлайн бесплатно

Ей постоянно кто-то мешал. Она не могла справиться с насекомыми, которые обычно начинали путь с ее левой ноги, начиная нелепое и скучное в своем однообразии шевеление на большом пальце, свободно проходящим через полуразорванную тесемку сандалии. «Надо попросить братца о новой обуви», – вздыхала она, и вздох ее был тяжел и нелеп. Никто не знал о том, приходился ли Хромой черт ей родственником вообще, а если и приходился, то молва указывала на то, что был он ей все же племянником, но так как лица обоих здорово осунулись и налились желтизной отборного пергамента за годы и века, проведенные у него в кузне, у нее – под открытым небом, ни одна живая и даже мертвая душа, хоть ей и ведомо многое, не могла бы сказать, что они чем-то различались или хотя бы один из них был покрасивее другого.

В любом случае, ее ноги не так чтобы сильно застыли на окружающем ее ветродуе, но, по всем разумным соображениям, требовали обновления гардероба. В конце концов, она могла вот так запросто подняться, встать и пойти, предварительно, конечно же, помывшись, желательно с какими-нибудь ароматическими маслами, иначе за все эти века она порядочно вспотела, и ни на один пир, устраиваемый ныне ее бывшим любовником в шикарном золоченом дворце посреди горы, ее никто не пустит. Потом она захотела бы причесать свои длинные, малость поредевшие волосы, которые время нещадно забросала песком, возможно, даже попробовать выпить уксуса для избавления от корки желтого загара (ее печени ничто не грозит, племянничек может сделать и железную, если захочет), потом попробовать добавить пару не помешающих ей сейчас волосков для составления красивой сросшейся дуги из двух, похожих на крылья, полукружий над черными, вдавленными в череп, глазами, как то любят у нее на родине. И почему только у нее на Верху выпадают волосы? Потому, что матушка нарекла ее Нуждой после того, как родила неизвестно от какого молодца, попавшегося ей на скалистом берегу, и ушла жить на Верх, где над ее маленькой дочерью смеялись светлолицые и ясноглазые дети, среди которых особенно выделялось законное потомство ее бывшего любовника?

«Эх, – подумала она. – А ведь он у меня король. Он не то чтобы не побрезговал мною, он выделил меня из всех, да и должность хорошую дал в придачу. Даже его жена такой власти над Низом не имеет, как я! Для того, чтобы гонять его очередных пассий по всей территории Низа и отправлять их после смерти в закрома Подпола, она должна обратиться ко всем своим маленьким светленьким отродьям, или к племянникам, или…» Тут она вспомнила, что тоже хотела спросить у племянника, или кто он там такой, насчет своих сандалий. Но тут ее мысль наткнулась на вполне понятное препятствие – ах да, она же, она же всего лишь туфли починить сама не в состоянии, а судьбу букашки с Низу – очень даже. Тут ее рука сжалась и как хлопнет по колену!

Раздался треск. От колена, на котором, подобно парусине, был натянут длинный хитон, недавно, всего каких-нибудь два столетия ею глаженный, плавно расползалась дыра, превращая красивое умеренное платье консервативной матроны с Верха в аналог новомодной так называемой короткой юбки, в каких при ее молодости (она гнала от себя это слово, ибо и посейчас не угасла еще творящая мощь естества на Верху) стеснялись показываться даже тощие флейтистки с Лесбоса. Пришлось ей выругаться, злобно прислушиваясь к тому, как коварная нимфа передает, как по телеграфу, ее сообщение про чью-то мать вплоть до красочных росписей большого королевского дворца. Там, наверное, сейчас проходит очередной пир, а она вынуждена сидеть тут и считать пробегающие облака, в которые играет кто-то из Ветряных братьев. «О, еще один в лунку? Неужели Южный побеждает? Ну да, он такой красивый, этот Южный, он даже лодку надувную до Швеции с беженцами добросить может, не то что это легкое теплое облачко».

И тут вдруг вспомнилось ей, что скоро наступит восьмой день. Она с грустью и тревогой оглядела свое неказистое одеяние и подумала о том, что работа ждать не будет, но к несчастью, вся та пряжа, что она произведет за этот важный день, пойдет совсем не на ее. Богиня посмотрела на висящее в воздухе веретено и прикинула, какая пряжа ей больше всего нравится и какой цвет приличнее придать успевшему выгореть одеянию. Прикинув, что красное ей ни к чему, несмотря на то, что мать ее твердым нравом не отличалась, она машинально крутанула четвертое колесо прялки. Бедное колесо стало натужно скрипеть и не сдвинулось с места из-за своей огромной величины.

«Так, что это было? Я теряю хватку, господа и дамы. Неужели на мое место метит та…» – и при мысли о своей нелюбимой, но уже такой властной дочери («вся в отца») она поморщилась. Она попыталась повертеть седьмой вал, поскольку и серебристая пряжа, и сам порядковый номер ей необычайно сильно нравились, и преуспела в своем начинании. Пряжа пошла ровной сверкающей волной, слегка похожей цветом на шар в месте, называемом на Низу дискотекою, где люди, выряженные в королевского вида хитоны прогуливаются между лживо-посеребренных колонн и вкушают искусственную пыльцу, запивая ее низовой амброзией, после чего снимают с себя одежды и предаются разнузданному разврату под лживым солнцем в неправедной темноте, неблагоприятной для настоящего мусического искусства танцев тесноте и, скорее всего, в обиде на них, тех, что на Верху.

«Они жалуются на меня, как будто не они выбирали у моей дочки себе пути! Пускай спрашивают у нее и не говорят таких вещей, что, мол, мой родич восходит на небо как какой-то там фонарь, а моя пряжа олицетворяет собой их разврат! Нет уж, неправильное у них понятие об Эросе, и один из цветов моих нитей, голубой то есть, ими исключается, а ведь это цвет истинной, небесной любви и заботы о каждом», – подумала она, примеряя к себе серебристую пряжу. К сожалению, этот оттенок не подошел ее одеянию, но, если только внебрачная дочь короля от неизвестной матери, искусная вышивальщица, захочет, она сможет сделать на ее старом хитоне милый узор. Но что надо изобразить на нем? «Думаю, надо подольститься к потомству моего милого любовничка, чтобы он не отдавал мою пряжу кому попало, включая Ла… Ла…», – подумала богиня, лопаясь от досады.

Упомянутая «Ла…» шла к ней, заплетя свои длинные и густые седые пряди в высокую прическу. Рядом с ней семенили ее сестры, Кло и Попо. Кло, как всегда, была выкрашена в модные цвета и зачем-то вела за собой маленького единорога, на котором тоже испробовала изыски косметики с Низу, даже копытца его приобрели модной розовый оттенок, а Попо шла в видавшем виды кринолине, бывшим только недавно в ходу у тех самых букашек. Богиня нетерпеливо поднялась, отчего взгляду сестер явились ее старые дряблые ноги в проеме большой дырки, а также украденная у самой себя казенная пряжа.

– Мама? – спросила Ла, подозрительно щуря глаза и устремляя их мимо подола в направлении пряжи. – Это что такое?

Кло, сверкая румянами странного наименования «консилер», улыбнулась и подошла с какой-то затаенной усмешкой. Ни слова ни говоря, она подобралась к подолу матери и потянула вниз. Ткань еще больше разошлась.

– Клото! – одновременно воскликнули богиня и ее третья дочь Попо, которая левой рукой прикрыла кринолин от непрошеных домогательств ветра и сестрицы, а право попыталась включить зонтик для сокрытия румянца стыда, полосовавшего ее щеки подобно садисту.

– А чего ты держишь в руках, ма? – не унималась Клото.

– Это пряжа, – назидательно произнесла Ла и принялась рыться в чемодане. – Матушка, мне кажется, вы совершаете странный и недвусмысленно вредный поступок, о котором мне следует донести согласно Кодексу.

Мать опешила и молча уставилась на то, как ее самая деятельная дочь Лахесис (а это была именно она, и пожалуй, только она и могла терпеть свое имя, если не считать, конечно, Жреца), рылась в отделениях своего огромного дипломата, попутно выронив несколько бумажек.

Наконец она нашла то, что хотела раздобыть – большую увесистую книгу, выполненную Хромым в своей печатне с молчаливого разрешения Златокудрого его брата и заверенную личной росписью Ткачихи – устав Любовника касательно всех непредвиденных случаев, совершавшихся на территории Низа и местами Подпола. У одного из пергаменных листов был загнут угол – видно, что Лахесис несколько столетий копала под мать, намереваясь отправить ее на пенсию в Подпол.

«Пряжа, нецелесообразно использованная для личных нужд, обязана ко взысканию с того, кто ее использует. Штраф за Пряжу… так… нет, почему тут так тщательно описана именно красная, никому не интересен красный цвет, уже давно никто не пользуется раковинами для окрашивания, сказать Афине…»

– Аф-фине! – чихнула Клото. – А зачем ей? Она вообще за модой не следит. И да, скажите ей, что после того, как на Низу устарели идеи коммунизма, никто в принципе не пользуется коврами, а все те дамочки, которым она покровительствует, стали ста-ру-ха-ми.

– Цыц, Кло, пользуются, или для тебя персы не люди? – огрызнулась Лахесис, а Атропос только всплеснула руками и прошептала: «Британский Радж…»

– Конечно, не люди, ведь я не могу спокойно пройти по улицам Тегерана. Новое поколение должно топить за шаха, – пояснила свою позицию Клото, подмигивая матери.

Мать вспомнила, как в свое время шахская душа, бывшая одно время на земле виночерпием, пониженным в должности Любовником за разбавленную амброзию, вытянула по ее указке счастливый билет в царский дворец и должность правителя самого Ирана, правда, ненадолго, но шах ей был после этого вечно благодарен, и потом, когда он вновь очутился у ее престола, она пыталась помочь ему, предварительно подглядев у Лахесис пару судеб и подтолкнув с помощью братьев-ветров ему новый жребий. К сожалению, должность арабского диктатора закончилась еще хуже: пытки, казни и никакой империи. После этого у матери и Кло были долгие споры о том, что делать с Америкой и просить ли Ткачиху обрушить ковер в их королевском дворце белого цвета на очередного выборного царя, или выдать пару мотков красной пряжи Воину на развитие социализма для нейтрализации опасного влияния тамошних легкобомбенных воздушных кораблей.

– О, я нашла, – продолжала упрямая Лахесис. – «Пряжа серебряного цвета – пятьдесят жребиев». Пятьдесят жребиев на выбор самого Зевса, матушка. Какова бы ни была стоящая перед тобой душа, но Зевс имеет право выдать ей пятьдесят новых шансов взамен украденной тобой пряжи. К сожалению, – она попыталась развести руками, и тут из них выпал портфель с еще большим числом бумажек, – у меня столько нормальных (она подчеркнула это слово) нет, поэтому нам придется идти к Зевсу.

– Но я не могу, дочь моя, – решила разжалобить Ла матушка. – Ты видишь, что стало с моим подолом? А что касаемо моей прически и туфель, так я вообще молчу, мне в кузню надобно…

– Кузня ослушникам Высшей воли, – припечатав мать, сказала Ла, и круто повернулась на каблуках, – не полагается. Не бойся, матушка – неожиданно повеселев, прибавила она, – у Зевса пир уже закончился, и он как раз в таком состоянии, чтобы тебя видеть.

К сожалению, именно так и приключилось. Когда три дочери и одна мать поравнялись с золотыми хоромами, их никто не встретил, и даже светящейся таблички над ними не оказалось для того, чтобы воспрепятствовать или, наоборот, нагло поощрить задуманное ими вторжение. Около дверей, инкрустированных небесным янтарем, который поставляли в качестве ежегодной дани все речные боги и богини Эллады, на складном стуле почивал страж-тритон, которого для ежегодного пира одолжил Любовнику его брат Моряк. Нижняя половина туловища телохранителя склизко блестела на солнце, являя неприглядный в своей наготе вид. Атропос сморщилась и поднесла к носу все тот же легкий солнечный зонт с выполненным на хлопчатобумажной ткани портретом некоего смертного, очевидно, ею всей душой любимого, но за которого, согласно законам службы, ей строго воспрещалось выходить замуж. Должно быть, этот юный рыцарь ее сердца сейчас томился в Подполе у самого младшего брата Любовника, называемого Мертвяком, и ему скоро полагался выход на поверхность Низа и новая жизнь. «Во всяком случае, Бог не оставит меня надеждой», – любила говорить самая чопорная из сестер. «Какой Бог?» – обычно спрашивали окружающих, ведь богов в мире много, и не Атропос уповать на какого-то нового, ведь ей дана такая власть, что… «Знаю, – примирительно разводила руками она. – Но я все равно молюсь каждое утро по специальным четкам». Тут люди обычно прыскали со смеха, а обиженная Атропос затворялась у себя в комнате и несколько десятков лет не выходила к обеду.

Проходя мимо стражника, Ананке окончательно потеряла свою сандалию, плюнула, выругалась и сняла другую с правой ноги. Шлепая грязными подошвами по мраморному полу, она вместе с дочерьми ввалилась в триклиний. На одиноком ложе посреди прочих, заботливо расставленных вдоль стен и уже покинутых гостями, лежал Зевс. Вокруг него сновали хариты с тряпками, совками и новомодным изобретением – прахопожирателем, должно быть, выдуманным самим Мертвяков в часы скуки, настолько усердно эта вещь, похожая на Кербера своими повадками, набрасывалась на грязь и с урчанием в ненасытном желудке поедала ее. Рядом с отцом сидела его дочь Младшенькая со списком приобретений и подсчитывала, сколько амброзии на этот раз следует заготовить для очередного пиршества. Ее отец спит, что неудивительно после такого количества выпитого, а ее муж второй раз собирается умирать. «Ох уж эти полубоги, – подумала она, представив огромную мускулистую тушу Геракла, лежавшую поперек кровати с бутылкой земного пойла в руке. – И зачем я только послушалась папочку?»

Но тут ее внимание отвлекло появление трех сестричек и матери, ввалившихся безо всякого на то уважения прямо к Высшему, или же Любовнику, как они без соображения с собственным стыдом, его называли.

– Вам что-нибудь требуется? Геры нет, – произнесла она, поправляя фибулу на плече, которое чересчур сильно оголилось из-за танцев во время пиршества и возлежания в полупьяном виде в одной и той же позе.

– Не обессудь, дорогая, – промолвила Лахесис, подводя мать к молодой богине. – У нас тут дело есть. Недостача.

– Что-что? Кто-то украл жребии?

– Да кому они нужны, – хохотнула Клото.