Читаем У БѢЛЫХЪ онлайн бесплатно

Съ изданія 1931 года.

©«Руская Вивліоѳика»©

Весь день 5-го августа 1919 года вокругъ Кіева шла оглушительная артиллерійская пальба.

Подъ вечеръ загремѣли по мостовымъ длинные обозы. Это отступали большевики. По Крещатику черезъ Подолъ они уходили по направленію къ Вышгороду.

Ночь прошла, въ общемъ, спокойно. Иногда только тревожили насъ рѣдкіе выстрѣлы нѣсколькихъ орудій, занимавшихъ позицію гдѣ-то у Владимирской горки.

Наступило утро. Взошло солнце — ясное, теплое; оно застало кіевлянъ уже на ногахъ передъ воротами домовъ; совѣщались, можно-ли пойти въ городъ, посмотрѣть, что тамъ дѣлается, или нѣтъ. Наконецъ, послѣ разговоровъ и колебаній, самые смѣлые отправились и изъ нашего дома на развѣдки. Минутъ черезъ пять послѣ ихъ ухода, къ автомобильному гаражу, невдалекѣ отъ нашего дома, подъѣхалъ большой грузовикъ. На платформѣ стояло множество людей съ бѣлыми повязками на рукавахъ. Это была мѣстная самооборона, сорганизованная какимъ-то кіевскимъ эсеромъ, для защиты жителей отъ разбоевъ.

Подождавъ еще немного, мы съ хозяиномъ тоже рѣшили пойти въ городъ. У Большого театра насъ окружила толпа, и мы услышали радостные крики; въ садикѣ, передъ Оперой, лежали на травѣ пять или шесть петлюровскихъ солдатъ. У каждаго на поясѣ висѣло по нѣсколько бомбъ. Но видъ у самихъ солдатъ былъ очень мирный и благодушный; они улыбались и что-то разсказывали высокому, плотному человѣку въ штатскомъ костюмѣ. Черезъ нѣсколько шаговъ намъ повстрѣчался петлюровскій офицеръ, онъ былъ въ обмоткахъ, пенснэ и сѣромъ френчѣ и очень походилъ на петербургскаго франтоватаго гимназиста. Но балакалъ онъ только по-украински и «московской мовы» не понималъ.

Для кіевскихъ самостійниковъ и самостійницъ появленіе петлюровцевъ было большимъ торжествомъ. На обратномъ пути мы увидѣли уже много мужчинъ въ вышитыхъ сорочкахъ и широкихъ штанахъ; женщины понадѣвали мониста и вплели въ косы ленты національныхъ цвѣтовъ.

На дверяхъ одной изъ гостинницъ былъ приклеенъ плакатъ:

приглашали записываться въ городскую милицію. Я подумалъ — не пойти ли записаться, чтобы быть при какомъ-нибудь дѣлѣ;

подумалъ — и не пошелъ, самъ не знаю, почему.

Не доходя до дома — мы жили въ концѣ Фундуклеевской — я увидѣлъ на стѣнѣ небольшіе листочки, подписанные какимъ-то комитетомъ — обращеніе къ рабочему населенію. Спутникъ мой пошелъ домой, а я остался и перечиталъ ихъ всѣ.

Воззванія были какъ воззванія: звонкія и, пожалуй, пустоватыя. Они тонули въ общихъ мѣстахъ: большевики — злодѣи, большевики такіе, сякіе; большевики не могутъ и не умѣютъ править... Но всѣ знали это и безъ воззваній. Тотъ, кто составлялъ ихъ, сказалъ-бы гораздо больше, если бы онъ привелъ цѣны, хотя бы только на хлѣбъ, до большевиковъ и при большевикахъ.

Народу выходило на улицу все больше и больше. Еще вчера можно было подумать, что Кіевъ совсѣмъ обезлюдѣлъ; а сегодня — разряженыя женщины, военные въ формахъ и съ орденами, чиновники — съ петлицами и значками.

Всѣ улыбались, всѣ были довольны и радовались освобожденію отъ большевиковъ.

Изъ-за угла навстрѣчу выѣхали неожиданно три донскихъ казака и полковникъ. Это были уже добровольцы. Толпа, увидѣвъ ихъ, стала кричать «ура» и бросала имъ цвѣты.

* * *

Когда я вернулся, мой хозяинъ былъ уже дома. Онъ сидѣлъ въ кухнѣ на поставленномъ торчмя полѣнѣ и разсказывалъ своей младшей сестрѣ о томъ, что мы видѣли съ нимъ въ городѣ. Она готовила обѣдъ и слушала брата съ большимъ вниманіемъ. Она была тоже рада, иногда переспрашивала, улыбалась и весело возилась со своей стряпней. Ихъ родственникъ, студентъ, съ сундука прислушивался къ разговору. Старуха-мать колола щепки для самовара.

Я подсѣлъ къ этой мирной компаніи.

— Наконецъ-то большевики ушли, — сказала молодая хозяйка, — тамъ пусть будетъ, что будетъ, хуже ужъ не можетъ быть, чѣмъ при нихъ... А какъ вы спали? — обратилась она ко миѣ.

— Немного, но крѣпко. Все-таки побаивался, какъ бы шаль ной снарядъ не залетѣлъ.

— Я этого не боялась. Думала, какъ бы только съ вами, мужчинами, чего не случилось.

Я вспомнилъ послѣдній приказъ большевиковъ — явиться въ милицію всѣмъ мужчинамъ со смѣной бѣлья и хлѣбомъ.

Къ обѣду пришла старшая сестра хозяина Анна Егоровна.

Она успѣла побывать во всемъ почти городѣ и разсказала, что видѣла много войскъ — и петлюровскихъ, и деникинскихъ — и что на какой-то улицѣ толпа нашла большевика.

— Секретаремъ, что-ли, въ чекѣ служилъ. Какой-то чиновникъ его узналъ, они тамъ отца и брата его замучили; отпираться не сталъ. «Голубчики, пощадите», — началъ кричать, — «не буду большевикамъ служить, буду вамъ служить»... На колѣни сталъ, прощенія просилъ, каялся, самъ блѣдный преблѣдный. Но толпа его, кто чѣмъ — и ногой, и камнемъ, и палкой... Подъѣхалъ казакъ, шашкой ужъ добилъ его, — закончила Анна Егоровна.

Кромѣ того, она сообщила, что между петлюровцами и деникинцами, какъ говорили въ толпѣ, появились уже нелады. Такимъ образомъ, надежда на союзъ между Деникинымъ и Петлюрой оказывалась напрасной. Безъ этого-же союза побѣда надъ большевиками не могла быть прочной. Вотъ почему, всѣхъ очень интересовало, какую форму примутъ отношенія между добровольцами и петлюровцами. Первые шли подъ лозунгомъ: «Единая и недѣлимая Россія», вторые — признавали только самостоятельную Украину. Ближайшее будущее должно было показать, что можетъ произойти при встрѣчѣ этихъ двухъ устремленій.

Послѣ обѣда я еще пошелъ пройтись по Кіеву. День былъ прекрасный. Самостійники щеголяли въ своихъ цвѣтныхъ костюмахъ, русскіе, — въ формахъ, военныхъ и невоенныхъ. Оба теченія не смѣшивались. Особаго дружелюбія не замѣчалось, но и вражды тоже не было. Я прошелъ на Владимирскую горку и залюбовался открывавшейся оттуда картиной. Масса зелени, просторъ, далекій лѣсъ... Надъ темной извилиной Днѣпра, вдали за городомъ, высоко плавала желтая, большевицкая колбаса. Оттуда, вѣроятно, наблюдали, что дѣлается въ Кіевѣ. На скамейку, гдѣ сидѣлъ я, подсѣлъ пожилой человѣкъ въ инженерной формѣ.

Вдругъ совсѣмъ близко отъ насъ затрещалъ браунингъ; двѣ-три пули съ визгомъ пронеслись около моего лица. Я оглянулся на сосѣда; онъ уже убѣжалъ. Трудно было понять, откуда стрѣляли, домовъ по близости не было; стрѣлокъ долженъ былъ скрываться или за ближайшимъ заборомъ, или за кустами. Въ кустахъ, однако, я никого уже не нашелъ.

Это были первые таинственные выстрѣлы, которые мнѣ пришлось слышать, и которыхъ такъ много было потомъ въ Кіевѣ. Глухая молва приписывала ихъ оставшимся большевикамъ и евреямъ.

Съ мыслями о будущемъ я вернулся домой. Наша колонія, за исключеніемъ Анны Егоровны и студента, сидѣла и пила чай. Я присѣлъ за столъ; пошли разговоры о томъ, что насъ ждетъ. Въ сумеркахъ уже пришла Анна Егоровна со студентомъ.

— Передъ городской думой собралась толпа; говорили, что между деникинцами и петлюровцами что-то произошло изъ-за флаговъ.

Но, должно-быть, теперь все уладилось — сама видѣла на балконѣ два флага — русскій и украинскій, — сообщила Анна Егоровна.

Не успѣла она кончить, какъ вдругъ раздалась пушечная канонада. Стрѣляли гдѣ-то вблизи, съ правильными промежутками.

Продолжалась стрѣльба минутъ 10-15. Студентъ выскочилъ узнать, въ чемъ дѣло. Оказалось, что петлюровская артиллерія замѣтила большевицкій отрядъ, тысячи въ полторы, подходившій къ Кіеву, и обстрѣляла его.

Разошлись спать рано, вчерашняя безпокойная ночь утомила всѣхъ. Засыпалъ я съ радостнымъ чувствомъ: нечего больше бояться обысковъ, арестовъ, разстрѣловъ... А въ душѣ бродило большое благодарное чувство къ тѣмъ, кто избавилъ насъ отъ кошмарныхъ переживаній.

Ночью я нѣсколько разъ просыпался отъ какого-то шума: словно внизъ по улицѣ спускался безконечный обозъ. Въ полусонномъ сознаніи мелькала мысль, что это прибываютъ въ Кіевъ подкрѣпленія, что большевиковъ уже нѣтъ, и имъ пришелъ конецъ.

На слѣдующее утро въ кіоскахъ появился уже «Кіевлянинъ».

Его можно было достать только послѣ долгаго стоянія въ очереди.

Въ первомъ номерѣ, въ небольшой передовой статьѣ, авторъ сообщалъ, что было предсказаніе о томъ, какъ послѣ десяти не настоящихъ властей придетъ одиннадцатая — настоящая, долговѣчная.

Придетъ и осядетъ въ праматери русскихъ городовъ. Этой одинна дцатой властью, по словамъ автора, и была добровольческая.

Этой же ночью, какъ сообщалъ «Кіевлянинъ», произошелъ полный разрывъ между петлюровцами и деникинцами: петлюровскій флагъ былъ не то снятъ съ Думы, не то даже сорванъ, а петлюровскимъ войскамъ было предъявлено требованіе — выйти изъ города. Петлюровцы подчинились и вышли; но на прощаніе они произвели ночью, въ темнотѣ, одинъ или два выстрѣла по Городской Думѣ и такъ мѣтко, что одинъ снарядъ попалъ въ карнизъ зданія и сдѣлалъ большую брешь.

Какъ-бы тамъ ни было, добровольцы остались господами положенія, и вскорѣ въ Кіевъ прибылъ штабъ геи. Бредова.

Новая власть выпустила цѣлый рядъ приказовъ. Первый говорилъ объ «отмѣнѣ всѣхъ большевицкихъ распоряженій и о возстановленіи прежнихъ владѣльцевъ въ ихъ правахъ»... Возстанавливался также прежній судебный и административный аппаратъ.

Затѣмъ была объявлена регистрація офицерскихъ чиновъ.

Регистрація происходила во дворѣ комендантскаго управленія. Когда я пришелъ туда, тамъ была уже масса военныхъ — полковники, капитаны, поручики, прапорщики; было нѣсколько генераловъ. Одни ходили уже въ формѣ, другіе, меньшинство, — въ штатскомъ. Знакомились, дѣлились впечатлѣніями.

Въ надеждѣ на уходъ большевиковъ, офицерство бѣжало въ Кіевъ изъ Москвы, изъ Петрограда, изъ Могилева, изъ Чернигова, изъ Казани. Ожидая прихода добровольцевъ, люди прятались въ лѣсахъ, въ погребахъ, на чердакахъ, въ стогахъ сѣна; одинъ прапорщикъ около сутокъ провелъ въ канализаціонной трубѣ;

какой-то капитанъ прожилъ около недѣли въ купальняхъ; шесть человѣкъ пріѣхали въ лодкѣ и скрывались въ камышахъ.

Записывали офицеровъ въ алфавитномъ порядкѣ. До меня очередь въ этотъ день не дошла; около четырехъ часовъ всѣ разошлись. Я пришелъ домой, поѣлъ, а подъ вечеръ мы съ хозяиномъ пошли прогуляться. Странно было: никто ничего не боялся, люди не хватались за карманы — провѣрить, есть-ли съ собой документы, исчезли бритыя хари съ безпокойными рыщущими глазами.

Въ сумеркахъ раздавался смѣхъ, громко говорили, и только отвратительный, сладковато-тошнотворный запахъ изъ Анатомическаго театра говорилъ объ убійствахъ, которыя совершались еще такъ недавно въ большевицкихъ застѣнкахъ, и вопіялъ противъ пощады тѣмъ, кто упивался предсмертными муками и кровью своихъ, ни въ чемъ не повинныхъ, жертвъ.

На другой день мнѣ удалось, наконецъ, несмотря на еще большую толпу, получить регистраціонную карточку. На ней стояло мое имя, фамилія, годъ рожденія, чинъ и полкъ, гдѣ я служилъ во время германской войны. Съ этой карточкой мнѣ надо было явиться въ Реабилитаціонную Комиссію и представить, кромѣ того, свое curriculum vitae отъ начала германской войны до настоящаго момента. Для тѣхъ, которые у большевиковъ не служили и имѣли какіе-нибудь старые документы, удостовѣрявшіе ихъ личность, дѣло кончалось въ Реабилитаціонной Комиссіи:

они могли поступать въ Добровольческую армію немедленно.

Въ противномъ же случаѣ, дѣло выходило сложнѣе; разъ въ curriculum vitae офицеръ писалъ, что онъ служилъ у большевиковъ, Реабилитаціонная Комиссія отсылала его дѣло въ контръ-развѣдку. Изъ контръ-развѣдки товарищъ прокурора отсылалъ дѣло со своимъ заключеніемъ въ четвертое учрежденіе — Военную судебно-слѣдственную Комиссію. Эта комиссія разсматривала дѣло окончательно и препровождала его на заключеніе къ коменданту города. При чемъ, если кто не имѣлъ стараго послужного списка или другихъ не менѣе солидныхъ документовъ, онъ долженъ былъ доказывать свою личность при помощи управляющаго домомъ и двухъ благонадежныхъ свидѣтелей.

Вотъ, что надо было пройти. У меня, какъ и у большинства офицеровъ, никакихъ документовъ, кромѣ совѣтскихъ, не было.

И вечеромъ, сидя надъ своей біографіей, я задумался — писать или не писать о службѣ у большевиковъ? Написать — значитъ быть канцелярской волокитѣ. Я подумалъ, поколебался и написалъ. Можетъ быть, чтобы не краснѣть потомъ и не быть уличеннымъ во лжи... Съ превеликимъ трудомъ кончилъ я свое curriculum vitae.

Лучше было бы, если бы можно было совсѣмъ не писать, служилъ человѣкъ или нѣтъ — совѣтской власти. Разъ люди пришли добровольно, рискуя не только собой, но и своими родными — какіе вопросы могли быть еще.

Такъ думалъ я, глядя на свою біографію.

Пришла Ольга Егоровна, утѣшила меня и сказала, что ходятъ слухи о томъ, что совѣтскія деньги будутъ аннулированы; приниматься же будутъ только царскія, керенки и добровольческія.

— Если братъ не найдетъ мѣста, придется продавать платье;

не хотѣлось бы, на зиму глядя... — сказала она.

Утромъ я направился въ Реабилитаціонную комиссію.

Помѣщалась она далеко, въ Липкахъ.

Я шелъ тихо, читая на стѣнахъ объявленія и воззванія. Формировавшіяся части приглашали своихъ прежнихъ сослуживцевъ;

разные союзы и блоки расклеивали свои программы и призывы;

партизанскіе отряды принимали добровольцами всѣхъ желавшихъ;

воскресали старые полки и звали своихъ однополчанъ. Новыя техническія части искали спеціалистовъ. Были расклеены выдержки изъ бурцевскихъ статей противъ большевиковъ.