Читаем Ты здесь (СИ) онлайн бесплатно

   Он сосредоточенно вглядывался в воду. Бросал иногда руку, зажимал кулак и совал быстро в рот. Многоножки, всякая живая мелочь - вкусно, он облизал пальцы. Глаза маленькие и отчаянные смотрели сквозь спутанные клочья волос.

   - Зыза, - укоризненно сказала мать.

   Она обычно ничего не говорила. Могла оттрепать здорово тяжёлой ручищей по плечам, спине, дёрнуть за ухо, но он не обижался. Ей можно, потому что она искала его уже в сумерках в самых верхних и тонких ветвях на деревьях, раскачиваясь и норовя свалиться оттуда. Неловкая и грузная карабкалась, срывалась, опять карабкалась и звала. Или шла к холмам. Иногда, даже уйдя слишком далеко, он возвращался. Злился, но шёл назад. Слышал в её голосе тревогу и страх за него. За него. Больше никому не было до него дела. Только она заплачет, если он исчезнет. Беззвучно сморщится, скривится, и слёзы покатятся по щекам.

   - Зыза, - опять сказала мать, - ы!

   И она мотнула резко крупной лохматой головой. "Ы!" Не ходить. Всегда так. Все копают и собирают сладкие сочные кло. А он ловит в заводи секву. Это - "Ы!" А если все с копьями посыпались на голову быстроногого рогача, и он тоже, - это "У!" А идти к пещере - это "Ы!"

   Зызой он называл стрелу, это слово получилось у него первым. Слово приросло к нему, стало именем.

   Он обиженно выдохнул. Заросли травы ожили. Шорох пробежал, высокие сочные травины заколыхались. Трясина влажно чвякнула. Это спрыгнули с гнёзд двуногие крикливые клокчи, побежали суетливо по воде, захлопали кожистыми отросткам по толстым своим тушам. Беззубые клювы зашлёпали от страха. "Поймать толстую неповоротливую клокчу - это "У!" - думал обиженно Зыза. - А пойти к пещере, к логову Живущего без племени, это "Ы!"

   Но он уже пробирался по узкой кромке вдоль болота. Дальше топь переходила в засушливую земляную корку. Побежал, не оглядываясь. Лишь бы старшие не погнались, чтобы побить отщепенца. Он не боялся их, он боялся не успеть. Потому что дыхание Живущего без племени становилось всё тише. Шаткий, неуверенный его шаг заставлял бояться. Бояться, что однажды придёт, а его никто не встретит. "Нет, конечно, будут лежать в углу кости и мясо Живущего без племени, - думал Зыза, - и даже укутаны будут в его старую шкуру, и точь-в-точь как у него, перехвачены той кожаной штуковиной, всё будет то же, а сам Живущий без племени уйдёт. Навсегда".

   Зыза это видел уже не раз. Иногда уходил кто-то во время охоты, иногда исчезал какой-нибудь старик, давно не покидавший пещеру, где жило племя. Живое исчезает, будто высыхает ручей в засуху. Иногда по исчезнувшему плачет его жена или мать, иногда никто не плачет, тогда он словно убитая клокча. Её едят.

   В первый раз его сюда принесла на горбушке мать. Он подрался с Юхой, покатился кубарем с валуна, подскочил и тут же свалился как подкошенный. Почему-то не мог пошевелить ногой, заскулил тихонько от боли.

   Мать долго шла по зарослям и тропе рогачей, тяжело дышала, но шла и шла, тащила его, всё дальше уходя из долины к реке. Было уже темно. Живущий без племени показался огромным, на две головы выше матери. И эти руки, у него столько пальцев... В отсветах костра они казались ещё длиннее. Не было произнесено ни слова. Мать положила Зызу на землю, Живущий без племени склонился. Зыза теперь молчал, только крутился на месте юлой, норовил уползти в тень, в заросли. Мать тяжёлой ладонью тыкала в плечо или придавливала к земле, заставляя не двигаться.

   Живущий без племени ухватил голову Зызы под подбородок, прижал чуть и выпоил какую-то горечь-горькую, и тот, уставившись в чёрное в светящихся точках небо, обмяк и уснул. Когда же проснулся, так и остался лежать, замерев, - небольшая пещера распахивалась широким входом навстречу солнцу, а потолок был весь усеян рисунками. Где-то шумела волна, набегая на берег, солнечные блики плясали на потолке пещеры и, казалось, что фигурки зверей и людей живые. Они неслись вскачь по своим неведомым просторам, скакали и бежали, будто у них там, в том их крае, каждый день счастливая охота, не мучал голод и никогда не приходили люди из племени носорога с копьями и топорами...

   Этот потолок Зыза рассматривал не один раз, заползши на лежанку Живущего без племени. Зыза не умел расспросить, почему тот живёт один, где все из его рода, но видел, что Живущий без племени не похож ни на кого из тех, кого знал он. Каждый раз, отправляясь сюда, боялся, что больше не услышит шаркающих шагов и тихого голоса, и рассказов, язык которых не понимал. Он тогда долго жил в пещере - с ногой, увязанной в хитрую путаницу из веточек и прутьев. С такой ногой далеко не упрыгаешь. Днём Живущий без племени обходил свои ловушки. Приносил мелочь, так, на один присест, но делил всё поровну. Поев, они садились на берегу. Живущий без племени говорил. Зыза не понимал.

   - Ты совсем зверёныш, - говорил Живущий без племени. Лицо его кривилось, то ли силилось заплакать, то ли засмеяться. - Когда я шёл сюда, видел много разного. Были и такие, как ты, были другие. Таких, как мы, не осталось никого.

   Зыза слушал, повернувшись к говорившему, и ничего не понимал. Но ждал. Живущий без племени видит, что он не понимает, он это так не оставит. И точно.

   Тот опять начал говорить, и руки его с длинными пальцами вдруг ожили. Он растопырил их веером, приставил к голове, запрокинул голову и принялся реветь, и вдруг появился рогач. Зыза смотрел, разинув рот. Вот руки Живущего без племени слились и принялись извиваться, огромная голова змеи метнулась в Зызу, дала больно в лоб. Зыза свалился и беззвучно и судорожно захохотал. А Живущий без племени уже сидел притихший и смотрел на него. Глаза его были, как если бы сейчас мать смотрела на Зызу, радовалась и хотела сказать: "У!"

   - А потом мне встретился зверь с крыльями, на двух ногах, стоявший на одной. Клюв у него такой, что перекусил бы тебя надвое.

   Живущий без племени встал, согнул и поднял одну ногу и сложил руки за спиной, потом вдруг вымахнул руки, приставил к голове, собрав пальцы в щепоть и вдруг с резким воплем разомкнул их, ткнул Зызе по рёбрам, ухватил его и отбросил. Тот вскочил, вскинулся угрожающе, зарычал. Он не ожидал, что хватка будет столь сильна. Слишком слабым казался Живущий без племени. Но увидел, что тот опять тихо сидел на своём камне. И тоже умостился рядом.

   Потом они долго молчали. Стемнело. Костёр доедал полено. Зыза притащил ему ещё. Огонь не любил голодать, у огня свои правила. А человек любил греться у костра. И если уснёт огонь, то на чём они с Живущим без племени завтра будут жарить добычу.

   Живущий без племени больше ничего не рассказывал, он ушёл в пещеру. Зыза свернулся на шкуре у входа. Тянуло сыростью от реки, в плеске волны слышался шорох перекатываемой гальки ших-шиххх... иногда примешивался скрежет по каменистому дну старой коряги, зацепившейся в прибрежных кустах... И опять ших-шихх...

   Утром Живущий без племени обычно молчал, потом уходил на охоту. А если зарядил дождь или болотистый берег вдоль реки парил, лес еле виднелся за пеленой тумана и всё кишело мошкой, то Живущий без племени из пещеры почти не выбирался, рисовал. Жёг в огне рыжие камни, пока они не покраснеют, растирал их речным голышом в большой створке ракушки. И показывал её бывшего хозяина выглядывающим между двумя захлопывающимися ладонями.

   Зыза хозяйственно выскоблил шкурку ушастого, растянул её на веточках для сушки. Живущий без племени обычно выбрасывал шкурки в яму и закапывал. "Хорошая шкурка, зачем было выбрасывать?" - думал Зыза. А Живущий без племени говорил:

   - Сегодня опять плохо спал. Опять приходили они. Рыбы на руках и ногах. Они подняли головы, носы их долго торчали из воды. Искали меня, кого же ещё? Потом они вышли из реки, подошли к самому очагу. Вода лилась с них и почти залила огонь. Он еле тлел, я бегал вокруг и пытался его спасти. Вон оттуда они пришли.

   Зыза привык, что Живущий без племени что-то рассказывает. Это как слушать птиц или плеск воды у берега, или шум леса. Кто знает, что они говорят? Но они говорят. Некоторые слова он уже знал и сейчас обернулся.

   Живущий без племени показывал на заросшее высокой травой озерцо, заводь, отгороженную от реки намытым песком и галькой. Потом встал на четвереньки, руки выпрямил и отставил назад. Откинул голову, покрутил ею.

   - Я сел на одного из них. И они вернулись в реку. В реке мы шли по дну, головы наши торчали над водой. Кто-то из них пел. Я скоро уйду в страну предков.

   Зыза теперь внимательно смотрел на него. Что-то в лице говорившего не давало ему продолжить скоблить шкурку. Было что-то такое, как у матери тогда, когда она хоронила его брата. Копала ему ямку, складывала туда орехи, которыми играл маленький смешной Шушик. Он постоянно забирался матери на горбушку. Брат заболел и умер, когда по реке плыл лёд.

   - Ы! - сказал Зыза, отчаянно мотнув головой.

   - Это точно, мотай, не мотай ты своей башкой, - кивнул Живущий без племени.

   И толок, толок охряные жирные комья в ракушке. Добавлял туда жир из разбитой кости и опять толок. И говорил:

   - Первый раз они пришли, когда ожила эта гора. Тогда я промок и замёрз, остановился согреться, просушить одежду, да уснул. Проснулся ночью. Затишье стояло, ни зверя не слыхать, ни людей. Под утро загудело. Гора задвигалась, камни зашевелились, покатились. Добраться до выхода я не смог. Гора шевелилась. Потом всё стихло, и я опять уснул. А потом ко мне откуда-то сверху стал пробиваться свет. Приходил на короткое время и уходил. Я отыскивал на стенах мокрецов, собирал их и ел, и ждал свет. Ждал и боялся, что он больше не придёт. Тогда я и начал рисовать. Каждый раз, когда приходил свет, я рисовал. Чтобы он вернулся. Мне не хватало места, и я забирался всё дальше вглубь пещеры, и нашёл выход. Узкий лаз почти у самого леса. Потом расчистил вход...

   Зыза видел, что Живущий без племени принялся опять рассказывать, и тоже продолжил скоблить следующую шкурку, выуженную из земляной ямы. Иногда оглядывался на рассказчика, смотрел на лес. Тихо. Шуршал по траве дождь. Выше по течению пришли на водопой рогачи. Фыркали, пили. Слышно было, как оскальзывались копытом. Копытце скребло негрузно и часто - детёныш. Вдруг дёрнулись тревожно. Ломанулись, ушли сквозь кусты.

   Опять тишина, только плеск реки. Шкрябал скребок и шаркал голыш по ракушке.

   Мать давно перестала искать его здесь. Да и племя всё хуже принимало, когда он возвращался. Возвращался, чтобы повидать мать да отыскать пугливую Мику. Мать мягко хватала его за голову, трепала по волосам, ушам, заглядывала в глаза. Он знал, что она просит остаться, но говорить не будет, она редко говорила.

   - И вот ведь, - доносился голос Живущего без племени, - думал, если выберусь когда-нибудь из-под камней, то сразу уйду отсюда. Не ушёл. А теперь не смогу.

   Так бывает, что-то будто дёрнет посмотреть. Зыза рывком обернулся.

   На линии лес-травины сквозь дождливую морось что-то мелькнуло. Светлое, будто песчаный берег. Зверь шёл тихо, дождь глушил звуки, но ухо уловило голодный зевок. Большой зверь. Зыза отложил шкурку, скребок, прихватил копьё, лежавшее рядом. В другую руку - топор.

   В следующее мгновение травины мягко шевельнулись, но уже дальше, почти у леса. В зелени мелькнула светло-коричневая голова, спина, кончик хвоста. Уходит. И хорошо.

   - Ноги уже не те, да и руки, сомнет зверь, - ровным голосом продолжал Живущий без племени. И добавил: - У неё щенки здесь. Совсем ослабела с ними, тощая, одна башка да хвост, вот и рогача упустила, и к нам не пошла. Побоялась, что не справится? Меня не испугалась бы.

   Зыза промолчал. Отложил копьё, топор. Опять ухватил скребок...

   К вечеру дождь кончился. Солнце на другом берегу жёлтым пятном садилось в туман, поднимавшийся из низин. В тумане плыли рога, много, стадо шло на водопой.

   Живущий без племени долго молчал, потом сказал:

   - Она ушла потому, что ты здесь. Не решилась. Выходит, не зря они ко мне приходили.

   Он повернулся и посмотрел на Зызу. Зыза смотрел на него. Из знакомых слов он узнал лишь несколько. Но опять лицо у Живущего без племени было, как тогда у матери, будто она сама уходила в край мёртвых. Зыза сказал:

   - Ты здесь.

   Он редко говорил. Матери не нужны слова, ей хотелось видеть его, знать, что он где-то рядом. Мика понимала без слов. А Живущий без племени не знал его слова вовсе. Он махал руками: "Эти говорят так, те - по-другому. Я улыбнусь, и ты будешь моим другом. Или не будешь. Тогда мы будем убивать друг друга. Или не будем. Так я и шёл. Знаешь, сколько я прошёл?!"

   Сейчас морщинистое лицо старика растянулось в улыбке, и он кивнул.

   - Да.

   Он смутно понял то, что сказал Зыза. Кажется, это были два слова. Два слова. "Ты живой", "Я радуюсь", "Всё хорошо"? Тут Живущий без племени подумал, что он бы сказал: "Ты здесь". И кивнул опять:

   - Да.

   В эту ночь Зыза ушёл.

   Все уже спали, когда он появился у входа в пещеру. Трещали дрова в костре, сушились шкуры и травы. Сторожащий огонь сидел у очага и проводил Зызу сонным взглядом. В их углу мать уже обрадованно суетилась. Её тень металась по стенам пещеры. Она доставала кусочки и луковицы, припасённые на завтра. Зыза видел, что она опять ждала ребёнка. Старый Лут отвесил затрещину, сказал, что завтра племя идёт на охоту за Большие Холмы, и уснул. Вскоре затихла и мать, прижавшись спиной к спине Старого Лута. Так теплее. Зыза увидел, как мимо промелькнула Мика. Он ушёл за ней. На их место у Тёплого камня. Мика говорила тихо, сбиваясь и спеша, про то, что вчера весь день собирала луковицы с женщинами, про то, что пора готовиться к холодам, а то говорила, что Зыза совсем не приходит, что Уго подкарауливает её везде и его отец готовит подарки отцу Мики за дочь. Зыза молчал и снова и снова тянулся к Мике. Старый Лут не будет готовить подарки за Зызу. Нет, не будет...

   К утру небо заволокло то ли тучами, то ли мороком. Стояло безветрие, дымка. Холмы за рекой виднелись в завесе, будто всё племя вышло на охоту и гнало зверя факелами к обрыву.

   Зыза всё утро возился со шкурками, очищал, тёр скребком, а Живущий без племени занялся починкой. Несколько раз уколол пальцы, ругался и жаловался небу, что глаза его уже стары. Вот была бы у него жена, а лучше две... Тут он совсем взвыл - седая борода, заплетённая в тоненькую косичку, оказалась пришитой накрепко. Старик выдрал её, оставляя клок волос, и закинул за плечо. Но вдруг заругался ещё громче, отбросил в сторону сломавшуюся иглу, нож полетел туда же.

   Зыза подобрал их, покрутил. И принялся точить на камне. Но костяная игла обломилась опять, а нож расслоился и развалился в руках. Тогда Зыза достал из мешочка на поясе запасную иглу и нож и положил у ног Живущего без племени. Тот вздохнул, лицо его разгладилось и посветлело. А через некоторое время старик опять принялся рассказывать.

   - Когда-то моё племя жило у Большой Воды. Большая Вода горькая и тёплая, и у неё нет края. Отец мой ловил рыбу, нырял и поднимал ракушки...