Читаем Ты прекрасен [СИ] онлайн бесплатно

Гроза. И блекнет в одно мгновение день, и кутается в сумерки, и прячется за серою пеленою. Бурлит, вихрится водоворотами и недовольно срывается с моста вода. Шальной ветер распахивает мои крылья, гладит перепонки, и трудно, очень трудно неподвижно висеть в воздухе, пытаясь поймать воздушный поток. Плечи болят немилосердно, хвост бьет по бедрам, огненный язычок на его кончике оставляет на обнаженной коже дорожки. Стекают по спине, по гудящим мышцам, тяжелые, ледяные капли, срываются вниз и вдребезги разбиваются о взъерошенную волнами речную гладь.

Я бы улетел. Но не могу бросить тебя одного.

Ты стоишь на мосту и смотришь в серую воду. Серебристые глаза твои, в которых когда-то искрился смех, теперь безжизненны, по черным, отливающим медью волосам бегут ледяные струйки. Я ловлю одну из них в ладонь, жадно слизываю холодные капли и одним толчком крыльев отлетаю подальше. Впервые мне не нравится вкус твоих эмоций. Пугает. Ты пугаешь. Твоя бледность. Твоя безучастность. Твое отчаяние.

— Я буду ждать! — шепчешь.

Кого будешь ждать? Зачем? Перегибаешься через перила, улыбаешься и камнем летишь вниз. Стой, куда!? Ты забыл — у тебя больше нет крыльев!

Я пытаюсь тебя поймать и не могу. Ты летишь сквозь меня, одаривая мигом пронзительной боли. Душевной боли. Я в отчаянии складываю крылья и вместе с тобой вхожу в волнующуюся, холодную воду. Ты широко распахиваешь глаза. Ты не пытаешься сопротивляться стихии. Ты не хочешь выплыть, ты меня не видишь. Ты умираешь. В одиночестве.

Я не могу на это смотреть… Дышать не могу. Я не хочу верить!

Окутанный водяным вихрем, я взмываю в прошитые молниями тучи. Ну почему?

Кажется, я кричу. Кажется, плачу вместе с неугомонным небом. Распахиваю в отчаянии крылья навстречу ветру, не понимаю. Почему ты стал человеком? Почему променял крылья, бессмертие на какую-то там… любовь?

Я ведь тоже любил. Тебя. С тобой родился, с тобой вырос, с тобой в первый раз вышел на охоту. С тобой пронзал ночами холодный, укутанный в сияние звезд воздух. С тобой не знал вкуса одиночества.

Помнишь? Мы смеялись над людишками, пили их похоть до дна. Мы выбирали жертву и соревновались, кто развратит ее раньше. Развратить получалось. Всегда. Любого. Люди такие слабые. И чем крепче был орешек, тем казалось интереснее… пока в один миг не развратили тебя.

Я помню ту ночь до мелочей. Дышала вокруг ранняя весна. Пахло влагой и цветущей лозой, проносился над рекой первый, пока еще ласковый и нежный дождь. Мы сидели на нашем любимом месте, на перилах моста, и смотрели в темную воду, в которой тонули золотые отблески фонарей. Помнится, я удивился, как ты похудел за последнее время. Помнится, даже хотел тебе отдать жертву, чтобы покормить. А ты лишь грустно улыбнулся и сказал:

— Не надо, не поможет.

Почему не поможет? Раньше всегда помогало.

Ты прижимался ко мне, мелко дрожал и едва слышно шептал мне на ухо. Что впервые любишь. Что жить без нее не можешь. Что не хочешь ее убивать. А я закрывал тебя крыльями, вдыхал твой запах и сходил с ума от беспомощности. Боже, если Ты есть, скажи, как ему помочь?

А когда опустился на город следующий закат, было душно и лозой пахло невыносимо. Беззвездная ночь звенела в преддверии бури. Я сидел на перилах моста, на нашем месте. Я тебя ждал. И даже когда ударила по мосту непогода, а вокруг заплясал хаос, я не сдвинулся с места. Я судорожно цеплялся в перила, закрывался крыльями от шквального ветра и ждал.

А ты не пришел. На рассвете, когда утихла долгая и тяжелая буря, я понял, что и не придешь. Я бездумно брел по узкому берегу, оставляя на песке цепочку следов в обрамлении двух полосок: впервые в жизни я не смог расправить израненных крыльев.

Я не летал и не ел три дня. Я сидел на берегу, у самой кромки воды, кутался в горевшие при каждом движении крылья и отупело смотрел, как перебирают волны бахрому водорослей. Шел дождь. Крупные капли катились по моим щекам, ласкали шею, сбегали по груди. Язычок огня на моем хвосте почти погас. Впервые в жизни мне не хотелось ничего. Ни дышать, ни жить, ни охотиться. Без тебя все было серо и неинтересно, вкус одиночества оказался таким жгучим, таким горьким… невыносимым.

Я жил без тебя целый месяц. Жил? Нет. Выживал. Ночью я ел, жадно, ненасытно, все равно чью похоть, украдкой, как вор, без договора, днем — парил над человеческим городом, пока к вечеру не онемевал от усталости. А потом, в любую погоду, возвращался к реке, сворачивался клубком в сочной, хрустящей траве и забывался тяжелым сном.

В тот день, когда я тебя вновь нашел, солнце лило золото на умытые ливнем улицы. Невыносимо горько пахла сирень, утопали в звенящей жаре каштаны, кидал неугомонный фонтан в небо водяные искры. Ты шел по парку, меж арок каштанов, по темной от влаги дорожке. Ты был счастлив, безумно счастлив, как никогда не был счастлив со мной. Ты держал ее за руку, хрупкую, нежную, окутанную паутиной тонких, золотых волос. Ты был человеком и, как любой человек, ты меня не видел. Я сгорал от боли, но у меня не было сил тебя оставить.

Я был счастлив и истекал кровью одновременно. Я висел над твоей кроватью и впервые в жизни хотел бежать от тебя прочь, но не мог. Ты ласкал ее. Твои руки скользили по ее бедрам, твои губы целовали ее шею, а пальцы путались в рассыпавшихся на подушке золотых волосах. Я смотрел на твою гибкую спину, в капельках пота, лишенную крыльев, на ее ладони, скользящие по твоим плечам, ее тонкие пальцы, стремящиеся вслед перекатывающимся под кожей мышцам. Я разбивался на осколки от ревности, когда ее длинные ноги переплетались на твоих бедрах, а ее дыхание становилось твоим. Ненавижу. Люблю. И не могу отвернуться.

Она была умелой, она была прекрасной и ненасытной. И когда ты уставал, перекатывался на спину, она усаживалась верхом на твоих бедрах, дразнила тебя, покусывая мочку твоего уха. И волосы ее играли золотом на твоей груди, и ты изгибался, стонал протяжно, когда ее поцелуи опускались все ниже, а ее язык вновь разжигал в тебе огонь желания.

— Мой сладкий, — шептала она, целуя тебя в губы, делясь твоим вкусом.

И глаза твои темнели от страсти, а бедра двигались ей навстречу, увеличивая ее удовольствие, и пальцы твои бежали по ее спине. Ты сжимал ее в объятиях, выпуская на миг, когда она выгибалась в экстазе, чтобы вновь прижать к себе, ослабшую, опустошенную.

А потом вы спали, переплетаясь под одеялом, а я тяжело дышал у вашей кровати и не осмеливался пить ни разлитые по комнате остатки твоей душащей, острой страсти, ни ее… похоть.

Мой глупый. Ты любил. Она — нет. Скажи, чего ты ожидал? Разве не знал, что люди слабы и изменчивы?

Что она тебе тогда сказала? «Я люблю разнообразие, любовь мне ни к чему». И серебристые твои глаза, недавно лучившиеся счастьем, вмиг померкли.

Ты даже не пытался объяснять или возражать. Ты просто прошептал «прости» и направился к выходу. Покачиваясь, спустился по ступенькам, устало толкнул дверь и вышел на улицу, под сумерки проливного дождя.

Я брел рядом, опустив голову и сложив за спиной крылья. Я пытался поймать твою ладонь и каждый раз вздрагивал, когда пальцы мои проходили через тебя. Ты человек. Ты единственное, до чего не могу дотронуться. Я заражался твоей болью. Я молился, Богу, Дьяволу, чтобы ты вновь мог вернуться ко мне. Но никто не услышал. Ни они, ни ты.

— Я буду ждать!

Глупый. Изменчивый. Любимый. Почему?

Ты мертв. Я мертв.

Я забыл тебя, забыл себя, отдавшись волнам боли. Я летел, сам не зная куда, зачем. Я пронзал хмурые тучи, я падал на землю вместе с дождем, я разбивался о речную гладь и вновь взмывал в небо. Главное двигаться. Вперед! До изнеможения, до боли в мышцах, до отупения внутри. Вперед! Не думать! Не вспоминать… не чувствовать бегущих по щекам слез. Я не могу, не имею права быть слабым!

Будто невидимая рука выдернула из сладостного небытия. Сколько я так летал? День, два? Я был опустошен и страшно устал. Ветерок, ласковый, нежный, шептал слова успокоения. Прямо подо мной, близко, протяни руку и дотронься, река ласкала отражения фонарей, несла, укачивала венки, а вместе с ними — надежды глупых людишек. Плакали на венках парафином свечи. Медленно увядали цветы, источали горький аромат мокрые дубовые листья. А с далеких, кутающихся в вуаль дыма, берегов доносились отголоски чужого веселья, швыряли в небо горсти искр огромные костры.

Вы его убили, а теперь радуетесь. Убили кого-то, кто был лучше вас, а теперь радуетесь?

Крылья вконец отказались держать, и я сложил их за спиной, нырнув в реку. Река принимала меня. Река успокаивала прохладой, ее волны ласкали гудевшую от усталости спину. Почти хорошо. Почти спокойно. Почти живу. Нащупав дно ступнями, я встал на ноги, яростно расправил за спиной крылья, расшвырнув вокруг веер брызг, и вздрогнул, услышав донесшееся с берега:

— Ты прекрасен!

Я обернулся. На узкой песчаной полоске пляжа стояла девушка. Некрасивая, рыжая, веснушчатая. Слишком длинная, слишком худая, за очками прячущая глаза. И одежду она для себя выбрала какую-то… никакую. Бесформенные брюки, столь же бесформенная майка. Разве так одеваются в самую волшебную ночь в году? Умные девушки нет. Но умные девушки и не смотрят восхищенно, блаженно, не шепчут раз за разом:

— Прекрасен!

Кто, что прекрасен? Рассвет за моей спиной? Да, прекрасен. Пробивается через тучи первый луч солнца, разливает по небу кармин, и все небо, казалось, горит восхищенным румянцем. Как и твои щеки.

Обычно я не обратил бы внимания на такую серость, но сегодня я обессилен, голоден и съем все. И потому выхожу из воды, иду к тебе по золотому песку, приглядываюсь.

А глаза у тебя красивые, теплые. И восхищение милое, искреннее. И краснеешь ты так же искренне, когда губы мои касаются твоей шеи, а крылья обнимают, оберегая от жесткого мира. Ты не можешь чувствовать. Ты не можешь видеть — люди нас не видят и не чувствуют — но восхищение твое становится более глубоким, а эмоции твои начинают жечь огнем страсти.

Быстро поддаешься. Обычно на стадию искушения уходит дня два-три, а с тобой все слишком быстро. Неинтересно. А все же хорошо. Вкусно. Хоть и необычно. Нежно так, невинно. Но ты меня уже хочешь, хоть сама того и не знаешь, а, значит, связь создана. Договор заключен.

Крылья рефлекторно ударяют по воздуху, поднимая легкий ветерок. Ты инстинктивно закрываешь глаза, запрокидываешь голову. Шея тонкая. Изгиб изящный. И жилка бьется так мелко-мелко, будто дрожит от страха. Так и хочется провести по ней пальцами, успокоить. И тебя, и себя, и растекающуюся по груди истому.

— Прекрасен!

Заладила со своим «прекрасен»! Забудь о закате, думай обо мне. О моих ладонях, ласкающих твои плечи, о поцелуях, легких, ласковых. О том, что теперь ты — моя. Еда. На сегодня я сыт. И почти спокоен.

Сильный взмах крыльями, и земля отдаляется, а вместе с ней и ты. Все так же беспомощная, ошеломленная. А рассвет сегодня действительно прекрасен. Наслаждайся. Сомневаюсь, что ты увидишь лучший — тебе осталось жить ровно три дня. А мне, увы, целую вечность.

Ты все еще живешь с родителями. Как глупо. У тебя своя комнатушка, в которой сидят в углу забытые куклы, стоят на полках детские книги, а стены шокируют обоями с мишками. Как мило. Для девочки. А тебе, родная, поздновато для девочки.

И кровать у тебя какая-то девчачья. Небольшая, белоснежная, с вырезанными на изголовье ангелочками. Еще и наволочка с рюшками, одеяло розовенькое, хорошенькое, и сама ты такая хорошенькая, с распущенными волосами. Сладкая. До приторности. И зачем ты мне такая сдалась? Надо было выбирать кого-то более жгучего, более острого, способного утолить боль внутри.

Но связь создана, раскаиваться поздно. Ты задумчиво сидишь на кровати, расчесывая казавшиеся в полумраке медными волосы. Я дотрагиваюсь до влажных после душа прядей, вдыхая их нежный аромат, и не могу дождаться, пока ты заснешь. Я голоден. А ты не торопишься, смотришь куда-то в темноту невидящими глазами и что-то беззвучно шепчешь. Молитву? Девочка моя, Бог тебе больше не поможет.

Да и чего ты боишься? Я тебя не обижу.

Ты кутаешься в одеяло, обнимаешь подушку, проваливаешься в тяжелый сон. Наконец-то. Я широко, насколько позволяют размеры комнаты, раскрываю крылья. Стараюсь ничего не задеть и не разбить — мне не нужно, чтобы нас услышали и нам помешали. Наклоняюсь над тобой, касаюсь своими губами твоих и исчезаю. Растворяюсь в твоем дыхании, в твоем сновидении… твоей первой любви.

Вокруг пылает лето. Меж кустов плутает тропинка, клубника подобно рубинам алеет на фоне зелени. Я выбираю самые крупные, самые сочные ягоды, складываю их в лист лопуха и осторожно, стараясь не рассыпать, иду по тропинке, мимо высоких, с меня ростом, зарослей крапивы, к нашему убежищу под ветвями забытой людьми черешни.

В этом сне ты молода, не больше семнадцати. Ты лежишь на траве, закрыв глаза, раскинув руки, и медь твоих волос путается в ромашках. Невинная, красивая девочка. И взгляд мой скользит по босым ногам, ласкает изящные щиколотки, поцелуями прокладывает дорожку к острым коленкам и спотыкается о пену белоснежной юбки. Пока только мысленно я скольжу дальше по стройным бедрам, пылко обнимаю точеную талию и путаюсь пальцами в сложной шнуровке лифа. Какие трогательные бабочки на блузке, какая милая паутина кружев на плечах, наверняка мягкая, нежная на ощупь, но твоя кожа в сто крат нежнее… а вкус твоей невинности…

Я уже возбужден. Мое молодое мальчишеское тело рвется к тебе, но разум его останавливает. Рано. Мы, инкубы, соблазняем, искушаем, не насилуем.

Я опускаюсь на траву рядом с тобой, выбираю ягоду покрупнее и, взяв ее за хвостик, подношу к твоим губам. Ты вздыхаешь томно, открываешь глаза и смотришь на меня с каким-то странным удивлением, даже с испугом:

— Ты?

Ты невинна? Не верю! Не спуская с меня томного взгляда, поднимаешься на локтях и берешь в рот ягоду, на миг прикасаясь губами к моим пальцам.

Ты специально это сделала? По глазам вижу, что специально. Дразнишься. Берешь с лопуха новую ягоду, прикусываешь ее зубами, тянешься ко мне, делясь сочной, ароматной мякотью. К чертям собачим сдержанность! Никогда в жизни я еще не был так голоден!

И уже не мысленно я опрокидываю тебя в ромашки, стягиваю с плеч блузку, требовательно касаюсь губами острых ключиц. Стонешь подо мной, выгибаешься, окатываешь меня волнами безудержной страсти и острого девичьего страха. Да, да, моя девочка! Какая же ты умница!

Второй ночи я ждал даже с нетерпением — за образом спокойной, тихой девушкой на пляже скрывалась ненасытная тигрица. Ты накормишь меня на месяц вперед. Твоя жизнь позволит мне затаиться в какой-нибудь норе и зализать раны, пережить смерть друга. А тебе дам исполнение самых дерзких эротических фантазий. Первая ночь — с первым, которого ты любила. Вторая ночь — твоя заветная мечта… О чем мечтают женщины? О любви? Нет, о сжигающей душу страсти. Уж я-то знаю. Проходили.