Читаем Творцы русской идеи онлайн бесплатно

Доктор философских наук, писатель и публицист Арсений Владимирович Гулыга (1921–1996) — германист с мировым именем, историк философии, создатель целого ряда философских биографий, трудов по философии истории и эстетике.

Его предки, происходившие из рода бояр Бибиковых, верой и правдой служили царю и Отечеству. В начале XVII века они оказались в Запорожской Сечи, где и получили прозвище «Гулыги», а при Екатерине переселились на Кубань. Дед Арсения Владимировича — И. Е. Гулыга в Первую мировую войну командовал дивизией на турецком фронте. Другой дед — Е. И. Мациевский, генерал-губернатор Забайкальского края, принимал участие в строительстве Транссибирской магистрали (на КВЖД до сих пор есть станция «Мациевская»). Отец — В. И. Гулыга был известным в стране инженером-доменщиком.

Судьба распорядилась так, что А. В. Гулыга родился «не там и не в то время» — в Чехословакии, что стало в дальнейшем причиной многих невзгод. К тому же отец, который, как только кончилась Гражданская война, по приглашению С. Орджоникидзе вернулся на родину восстанавливать народное хозяйство, в 1937 году был арестован и в 1938 году расстрелян. Неудивительно, что попытка с отличием окончившего школу А. В. Гулыги поступить в Московский институт истории, философии и литературы (МИФЛИ) окончилась неудачей. Устроившись на работу, он стал посещать лекции на философском факультете и, воспользовавшись ручательством своего шефа, директора издательства «Искусство» профессора МИФЛИ А. И. Лебедева, получил возможность сдавать зачеты и экзамены на отделении искусствоведения. В 1940 году его официально зачислили на третий курс философского факультета МИФЛИ. Учебу прервала война. Только в 1945 году он окончил философскиий факультет МГУ.

А. В. Гулыга принадлежит военному поколению. Командир взвода на Волховском фронте, переводчик полка, организатор участия немецких антифашистов в военных операциях в конце войны, он получил тяжелое ранение и контузию, награжден боевыми орденами и медалями. Окончание войны встретил в Кенигсберге в звании капитана.

После войны Арсений Владимирович работал в Отделе культуры военной администрации Берлина референтом (Kulturoffizier) по театрам, принимал участие в денацификации деятелей немецкой культуры, а вернувшись на родину, трудился в военной газете «Тревога». В 1955 году он был демобилизован из армии, после чего учился в аспирантуре Института истории АН СССР и защитил кандидатскую диссертацию по теме «Образование Социалистической единой партии Германии».

Более сорока лет, до конца своей жизни, А. В. Гулыга работал в Институте философии АН СССР (с 1992 года — ИФ РАН). Он был активным участником литературного процесса, всегда писал ярко и доступно. Первые его статьи и книга были посвящены проблемам американской оккупации на Дальнем Востоке в годы Гражданской войны¹[1] и созданы главным образом на основании документов Архива Гражданской войны Владивостока. И в дальнейшем его труды отличали точность исторического обоснования, интерес к архивным поискам. Он нашел в архивах и впервые опубликовал некоторые тексты Канта и Гегеля. Поиски и публикация считавшейся утраченной рукописи заключительной части философско-психологической повести М. М. Зощенко «Перед восходом солнца» вылились в настоящее приключение. Немецкие рецензенты его философских биографий обращали внимание на безупречность их фактографической базы.

Современный этап духовного развития А. В. Гулыга трактует как постсовременность («постмодерн»), предлагая собственную интерпретацию истории культуры. Если современность («модерн») смотрит на прошлое как на свою предпосылку, которую она призвана преодолеть, то постсовременность обращается с прошлым как со своей непосредственной составной частью. В этом смысле философия существует главным образом как освоение традиции. Речь идет о живой традиции, а потому задача состоит в том, чтобы, осваивая полученное наследие, свести его воедино, отсечь тупиковые ответвления, оценить важное для данного времени и, не искажая, понять все жизнеспособное и плодотворное, сделать его достоянием думающей публики. Философия указывает путь от прошлого через настоящее в будущее². Данная позиция противостоит постмодернистским «проказам», обращающимся с традицией по принципу «все дозволено».

Как и многие его коллеги, А. В. Гулыга сосредоточил свои интересы на так называемых маргинальных областях философии, менее подверженных идеологическому контролю, на истории философии, на «уходе в прошлое», что весьма не одобрялось идейными инстанциями. Правда, было одно «смягчающее» обстоятельство: немецкая классика, особенно Гегель, считалась, по В. И. Ленину, одним из источников марксизма. По специальности Гулыга стал германистом, по убеждениям он был почвенником, остро переживающим за судьбу родной культуры. В его докторской диссертации «Немецкий материализм в конце XVIII века»³ и в работе о Гердере⁴ наметился интерес к личностному аспекту, неповторимому миру философа, к философской биографии как особому жанру, где научные средства переплетены с художественными. Первым опытом такой биографии стала книга о Гегеле⁵. В гегелевском учении Арсений Владимирович раскрыл привлекательность духа историзма и диалектики, где каждый момент действительности берется в его саморазвитии, в единстве противоположностей, через то место, которое оно занимает в развивающейся системе понятий. Автор начинал работу над книгой как гегельянец, а закончил ее как определенный противник Гегеля. Он не воспринял не только консервативную систему немецкого философа, но и ряд аспектов его учения о государстве, праве, его эстетику, в которой красота — низшее проявление истины, а искусство — некая «недонаука», пройденная ступень в саморазвитии духа.

С большой любовью писал А. В. Гулыга для серии «Жизнь замечательных людей» биографию Канта⁶. В философии немецкой классики и Нового времени вплоть до наших дней Кант занимает особое место (ныне журнал «Кант-штудиен» ежегодно учитывает от шестисот до тысячи публикаций на разных языках). Кант стал создателем системы, в центре которой стоял человек, задающий себе главные вопросы. Ответ на первый вопрос: «Что я могу знать?» заключается в том, что влияющий на наши чувства здешний мир вещей, процессов и явлений мы анализируем с помощью триадно организованных категорий рассудка, получая о нем рационально упорядоченное знание. Ответ на вопрос: «Что я должен делать?» Кант связывал с миром иным — миром вещей самих по себе, ноуменальным, непознанным и не поддающимся рассудочному познанию. Ноуменальный характер возносил человека над земным миром в царство свободы: своим свободным решением человек должен избирать моральное поведение, обнаруживая человеческое в человеке. Кант видел высшее выражение человеческого в свободно избранном и жестко понимаемом долге — категорическом императиве, требующем относиться к другому как к самому себе и запрещающем использовать человека как средство для достижения чуждых ему целей. Из всего этого следует ответ на третий вопрос: «На что я смею надеяться?» Речь идет об исправлении человеческих дел, поскольку сама природа имеет целью счастье человеческого рода. Вопрос: «Что такое человек?» не получил однозначного ответа. Однако включенный в порядок природы, активной моральной позицией человек способен содействовать улучшению общественного устройства, достигнуть вечного мира, выйти из состояния несовершеннолетия. Развитое в конце XVIII века, учение Канта стимулировало новые поиски и стало программой дальнейшего развития многих философских направлений. Фихте, Гегель, Шеллинг, Шопенгауэр стали его великими продолжателями.

Позже определились позитивисты, кантианцы и неокантианцы, в XX веке стали авторитетными и авторитарными нео- и постпозитивисты, приверженцы аналитической и лингвистической философии, интересом которых стала теория познания («что я могу знать»), в том числе вопросы, связанные с возникновением знания (в первую очередь научного), критерии истины. Главным инструментом познания оставался рационализм, а главной формой — теория, которая одна может обеспечить его достоверность, проверяемость и опровергаемость. К такого рода направлениям примкнули утилитаристы и прагматисты, главной проблемой которых стала этика и поведенческие дисциплины, целью — теория морали («что я должен делать»), обращенной больше к повседневности, проверяемой рассудком. В результате проблемы веры и надежды оказались на обочине, да и о цельности человека, его свободе воли и прочих вечных вопросах почти забыли.

В советское время Канту не повезло: В. И. Ленин в «Материализме и эмпириокритицизме» (1909) определил Канта в агностики и дуалисты, поэтому его полагалось поносить как идеалиста. Но с конца 1960-х годов духовный гнет начал давать слабину: можно было без брани повествовать о западных идеалистах, хотя бы домарксистских. В преддверии юбилея — 250-летия со дня рождения Канта — возникло отечественное кантоведение; в иные годы публиковалось до двухсот работ в год.

Богатство и актуальность кантовского учения А. В. Гулыга постарался донести до читателя аутентично и в цельном виде, он «осмыслил ряд трудных и спорных вопросов и максимально просто, без искажений изложил их»⁷. Гулыга разрушил ряд предрассудков, сложившихся за многие десятилетия интерпретации кантовского учения в различных школах. Особое достоинство книги состояло в том, что в ней он сумел «посмотреть на учение Канта в целом, во многом по-новому увидеть соотношение различных частей его учения, их взаимосвязь»⁸.

А. В. Гулыга внес весомый вклад в разработку проблемы систематичности философии Канта. Достигнутое Кантом единство между теоретическим и практическим разумом представлялось мыслителю недостаточным: опосредующее звено между природой и моралью он обнаружил в мире красоты, на что не обращали внимания. По Канту, конститутивную роль в области поведения человека и нравственности играет разум; в области познания — рассудок; в сфере способности суждения — эстетическая оценка, родственная телеологии. Дуализм науки и нравственности преодолевается апелляцией к художественным потенциям человека. Именно в художественном воображении таится творческая сила человека. Истина, добро и красота, взятые в их единстве, замкнуты на человеке, на его культурном творчестве, которое направляет художественная интуиция.

В трактовке цельности учения Канта угадываются аллюзии с русскими мыслителями конца XIX — начала XX века, книги которых, запрещенные в советское время, тогда уже читались тайком, перепечатывались на машинках или фотокопировались; ссылаться на них было опасно. Всеединство, цельное знание, абсолютная мораль, красота как символ добра и истины у русских мыслителей сопоставимы в какой-то мере с кантовскими постулатами. Русский взгляд в книге восхваляли некоторые немецкие рецензенты⁹.

Биография Шеллинга¹⁰ создавалась непросто. Его ранние произведения освоены отечественной литературой, и автор биографии видел свою задачу в том, чтобы показать преемственность идей Шеллинга от Канта, Фихте и далее к Гегелю. Богословские аспекты посмертно изданных сочинений позднего Шеллинга («Положительная философия», «Философия мифологии», «Философия откровения» и других) излагать в то время биографу возбранялось. А. В. Гулыга прослеживает эволюцию философских идей мыслителя. Философия мифологии Шеллинга стала одной из основ современной науки о мифе. Рассуждения Шеллинга о бессмысленности безграничного прогресса, об ограничении беспредельного человеческого произвола и приведении его в соответствие с природой — перекличка с антропным принципом и экологическим мышлением. Его различение безнравственного знания и знания, содержащего мудрость, призывает к этическому самоконтролю науки.

В 2003 году увидела свет при жизни не завершенная, а потому вышедшая в соавторстве биография А. Шопенгауэра¹¹, в советские годы почти запретного мыслителя, продолжателя кантовского учения, вернувшего в философию проблему человека, реабилитировавшего чувственное познание, творчество и эстетику, создавшего содержательное учение о мировой воле, ныне связываемое с гипотезами об информационном поле. Присутствие в биографиях, созданных А. В. Гулыгой, темы рецепции Канта, Гегеля, Шеллинга, Шопенгауэра в России высоко оценивалось немецкими рецензентами.

Работа над философскими биографиями помогла А. В. Гулыге завершить формирование теоретико-методологических принципов дальнейших исследований философии как дела школы, постижения эпохи и народа. Он обратился прежде всего к изучению вопроса об особенностях исторического сознания и исторического знания. Руководя с 1963 года семинаром по методологии истории, Гулыга подготовил и опубликовал один из первых в стране сборников, посвященных расширению проблематики и критике догматов исторического материализма¹². Целью многих его статей и книг¹³ стали анализ природы исторического сознания и важных проблем методологии исторического знания, пробуждение интереса и любви к истории вообще и к родной истории в особенности. История имеет, подчеркивал Арсений Владимирович, ценностное значение, в этом качестве она участвует в формировании духовной культуры. Ценностное отношение к прошлому значимо для всех и каждого, а понятие «Родина» — важнейшая категория исторического сознания. «Любовь к родному пепелищу, любовь к отеческим гробам» — прочный стержень, на который нанизывается национальная традиция, образующая историческое сознание, скрепляющая народное целое. Поэтому народ должен иметь право на возрождение своей исторической памяти. В дальнейшем он постоянно обращался к проблеме возвращения исторической памяти в духовную жизнь страны, призывая знать и любить родную историю. Много лет он пытался издать «Историю государства Российского» Н. М. Карамзина, но лишь на исходе перестройки в издательстве «Наука» появился первый том этого великого памятника культуры¹⁴.