Читаем Творения онлайн бесплатно
В те времена христианства, когда восточная и западная церкви составляли одну православную Церковь Христову, там и здесь, на востоке и на западе много являлось великих мужей, которые достойно называются светилами и столпами вселенской Церкви, потому что были сколько крепки в вере, святы в жизни, ревностны о благах Церкви, столько же богаты знанием, сильны словом, мудры в деятельности, Восточная Церковь бесспорно преимуществовала просвещением; но и древнеправославный запад оставил нам богатое духовное наследство в писаниях святых Отцов и блаженных Учителей своих, и это наследство, без сомнения, должно быть дорого для всякого, кто любит истинное просвещение.
Есть особые причины, по которым писания св. Отцов и Учителей древней западной Церкви, равно как сама жизнь и деяния их, должны служить для многих из нас. предметом не только внимательного чтения, но и прилежного изучения. Во-первых, и в жизни и в писаниях этих мужей мы находим прямые свидетельства на то, что в позднейшие времена в той же по месту Церкви не совсем тоже оказалось учение и направление, что нынешняя западная Церковь не наследовала того духа, которым проникнута была ее, так сказать, родоначальница, и во многом отступила от ее учения и правил, между тем как Грекороссийская Церковь и теперь содержит совершенно то же учение, какое древний запад вместе с востоком исповедовал чистым, православным, святым и спасительным, и теперь живет тем же духом, каким руководились некогда западная и восточная Церковь, как единая вселенская Церковь Христова. Таким образом христиане западной Церкви имеют в древних Отцах своих сильнейших обличителей, пред которыми должны быть безответны. Напротив сыны православной Церкви имеют высокое утешение видеть себя прямыми наследниками учения всех древних святых Отцов и Учителей Церкви, как восточных, так и западных. Во-вторых, некоторые вопросы христианского учения, особенно в приложении его к устройству Церкви, раскрываемы были преимущественно западными Отцами. [как например, учение о самой Церкви и об отношении к ней христиан, как членов ее]. Вообще на западе преобладало практическое направление: там меньше занимались созерцательным учением христианским, которое так полно, глубоко и точно раскрыто в творениях греческих Отцов и Учителей Церкви; но что касается более практических истин и правил церковного благоустройства, то и в жизни и в писаниях Отцов и Учителей древней западной Церкви весьма много глубоко поучительного и важного как для всякого христианина вообще, так в особенности для тех, которые должны иметь ближайшее участие в делах церковных.
Чтобы способствовать основательному знакомству с сими Отцами и Учителями Церкви, в предлагаемом издании (т. е. в переводном отделе его) будут помещаемы исключительно переводы их творений, которых у нас очень немного сравнительно с переводами писаний древних Отцов восточной или греческой Церкви.
В ряду знаменитейших Отцов-Учителей древней западной Церкви первое место после св. Климента Римского и Иринея Лионского, писавших впрочем на греческом языке, по времени и по важности подвигов в писаний своих занимает св. священномученик Киприан, епископ карфагенский. Поэтому начинаем издание наше переводом его творений, с предварительным жизнеописанием Святителя и библиографическими замечаниями о его произведениях.
Фасций Цецилий Киприан (полное имя Святителя) родился в Карфагене, около 201-го года по Р. X[1]. Родители его были язычники. Они принадлежали к числу богатых и знатных граждан карфагенских[2], и потому дали сыну своему воспитание, сообразное с происхождением его. Киприан получил полное, по тогдашнему времени, научное образование, то есть – изучил все свободные науки, особенно же, так называемые, изящные. За успехи в красноречии, он сам получил, потом, должность наставника красноречия в карфагенском училище, а так как должность сия соединяема была со званием судебного оратора, то нередко, в качестве адвоката, он защищал подсудимых[3]. Отличное исправление им своих обязанностей доставляло ему и почетную известность, в большее и большее богатство. Таким образом, внешнее положение его было очень счастливо Но, не смотря на это, он скоро начал чувствовать тяжелое внутреннее недовольство своею жизнию. Главною причиною такого недовольства, возраставшего в нем со дня на день, было то, что он, не находя более удовольствия в чувственных наслаждениях[4], начал живо сознавать в себе высшие потребности духа, а язычество, в котором он рожден и воспитан был, не только не удовлетворяло, но и прямо противоречило этим потребностям, особенно при тогдашнем состоянии языческого мира.
В языческом мире было тогда страшное развращение нравов и превращение понятий. В общественной жизни царствовали обман, насилие, вражда и проч. «Нарушали законы среди самих законов, попирали права при самих правах. Невинность не находила защиты там, где ее прибежище. Взаимные раздоры неистовствовали до бешенства, мирные тоги нередко служили вместо бранного одеяния и скромное торжище непрестанно оглашалось крамольными и неистовыми криками. Везде свирепствовал пламень греха, яд пороков показывал свою силу над бесчисленными сердцами, в неисчислимых видах. Один делал ложное завещание, другой, с ужасным обманом, подписывал оное, здесь отчуждали от наследства детей – там отдавали имение совсем чужому человеку. Противник обвинял, клеветник настаивал, свидетель лгал, с той и другой стороны, наглость лживого и продажного языка старалась дать обману и преступлению вид истины и справедливости и от того с виновными гибли и невинные. Законов совсем не боялись – не страшились ни следователей, ни судей, что только можно было купить, то было уже не страшно. Быть между виновными невинным делалось преступлением – кто не подражал худым людям, тот уже оскорблял их. Права стали заодно с пороками, и то, что делалось открыто, перестало быть непозволенным…» Театры служили училищем распутства. Там «одни любовались представлением тех пороков, которые им давно известны по собственному опыту, – другие учились, как можно быть порочными – те и другие усовершались в распутстве, тем более, что всеобщий разврат давал ему право на открытое уважение». Народные забавы способствовали притуплению человеческих чувств сострадания и милосердия и развивали зверские инстинкты жестокости и кровожадности. Там «убивали человека в удовольствие человеку – убийство вошло в обыкновение, в искусство, в науку – люди не только злодействовали, но и обучали злодействам… Отцы смотрели на погибель своих детей, брат с сестрою сидели в партере, сама мать покупала себе место на зрелище, платила за будущие свои вопли и отчаяние. И зрители таких бесчестных, бесчеловечных и ужасных позорищ нисколько не думали о том, что их кровожадные взоры служили причиною кровопролития в убийства». В домашнем, сокровенном быту язычников делалось то, чего и слышать не может целомудренное ухо: «мерзость сладострастия внутри домашних стен была тем необузданнее, чем неприметнее». Такими мрачными красками изобразил, впоследствии, сам Киприан состояние современного ему языческого мира[5]. Конечно, он представил одну темную сторону этого мира, но, видно, слишком мало было в нем светлого, когда такие ужасные черты составляли общий и главный характер его быта. Между самими язычниками, люди более благомыслящие и не утратившие способности понимать и ощущать различие между добром и злом, конечно, никак не могли помириться с такою жизнию, хотя бы и сами отчасти увлекались ее потоком, и потому не могли не желать выхода из печального состояния своего. Они не могли, также, не сознавать, что зло, так широко и глубоко пустившее свои корни, не было явлением случайным, что оно было прямым порождением самой религии языческой, ею воспитано и освящено и с нею будет жить неразлучно, а потому должны были не только охладевать, но и получать большее или меньшее презрение к самой религии своей. Так и св. Киприан, еще язычником почувствовал отвращение от язычества[6]. Но, воспитанный в его понятиях в обычаях, он не мог скоро освободиться от него, и, без сомнения, много перенес внутренних страданий, пока не вступил в другой, совершенно противоположный языческому мир, то есть, в мир христианский, и не получил новой жизни в Церкви Христовой.
Нет сомнения, что Киприан, еще до обращения своего в христианство, знаком был, хотя несколько, с учением христианским, потому что, в третьем веке, в Карфагене уже много было христиан, не только из простого народа, но и из высших сословий, и они, хотя без нужды не открывали своей веры каждому, но и не притворялись язычниками, когда обстоятельства побуждали их обнаружить себя христианами, почитая притворство в сем случае равносильным отречению от Христа[7], некоторые же из них открыто защищали свою веру, как, на прим. Тертуллиан. Знакомство с подобными сочинениями и с живыми примерами жизни христианской, конечно, ясно показывало Киприану все превосходство христианства пред язычеством и потому располагало его к принятию веры Христовой, но когда он всматривался, с одной стороны, в высокие требования христианства, с другой – в собственные наклонности, расположения и привычки, то ему представлялось невозможным совершенно отрешиться от прежней жизни, и он отчаивался в исправлении своего сердца. Таким образом, он долго находился в состоянии борьбы и нерешительности[8]. Но так как он искренно желал истины и правды, то и получал от Бога видимую помощь к побеждению мучительных сомнений своих и к решительному принятию истины и правды в вере Христовой.
Видимым орудием промысла Божия в обращении Киприана был один из благочестивых пресвитеров карфагенских, по имени Цецилий, с которым Киприан имел счастие войти в тесные дружеские отношения. Цецилий сам прошел тот путь сомнения, на котором видел Киприана, сам испытал те муки нерешимости, которые происходят от боязни выйти из положения, хотя явно неудовлетворительного, но привычного и наследованного от предков, и желания стать в другое положение, хотя очевидно лучшее, но еще не испытанное, непривычное, и потому внушающее некоторые опасения и страх[9]. Поэтому, он мог действовать и действовал на друга своего с благотворным успехом. Советам и убеждениям Цецилия сообщали особенную силу чистота и святость его собственной жизни, как живое доказательство того благодатного возрождения, которое даруется человеку в таинстве св. крещения. Следуя внушениям и примеру наставника и друга своего, Киприан решился, наконец, быть христианином.
Исповедавши себя христианином, Киприан тотчас же показал на деле, что,
Хотя св. Киприан еще в состоянии оглашения изменил нрав и образ жизни своей, но только по крещении ощутил в себе то дивное благодатное возрождение, которое даруется в сем таинстве Духом Святым. В послании к Донату, искреннему другу своему, вероятно в одно время с ним принявшему крещение, он сам изображает благодатную перемену в душе своей следующими словами: «когда животворные воды крещения омыли пятна прежней моей жизни, и в очищенное и оправданное сердце пролился небесный свет, когда, приняв Духа небесного, соделался я новым человеком, с тех пор чудным образом я совершенно утвердился в том, в чем прежде сомневался, тайны начали открываться, мрак исчезать, то, что прежде казалось трудным, сделалось удобным, что представлялось невозможным, стало возможным, я начал познавать, что вся моя прежняя плотская жизнь, проведенная в грехах, была жизнь земная, что теперь только началась жизнь Божия, одушевленная Святым Духом» В полной уверенности, что и друг его сознает и ощущает в себе то же самое, он соутешается с ним животворными дарами благодати Божией и вместе с тем как бы предначертывает себе и ему общий план духовной жизни, достойной возрожденных: «безгрешная жизнь, рассуждает он, есть благословенный плод истинной веры, точно также как согрешения, предшествующие вере, суть неизбежное следствие повреждения человеческого. Все, что мы можем сделать, есть дело Божие:
