Читаем Твои ровесники онлайн бесплатно

Торопливыми по-стариковски шагами Петр Иванович входит в цех и останавливается, ослепленный солнечным светом. В огромные окна снопами врываются лучи солнца и, разбиваясь на тысячи мелких снопиков, отражаются на станках, металлических частях, на грудах свеженапиленного, оструганного желтоватого леса.

Петр Иванович прикрывает глаза ладонью, как козырьком, и сердце его болезненно сжимается: в цехе ни одной души.

«Неужели еще в столовой? — мелькает у него спасительная мысль, и он поднимает глаза на большие стенные часы. — Десять минут прошло…» Завертывает обшлаг спецовки, подносит часы к уху, прислушивается, смотрит на циферблат:

«Тоже десять. А в цехе никого».

Петр Иванович беспомощно оглядывается по сторонам и машет рукой:

— Дал же мне господь работничков…

Он выходит из цеха на площадку. И там никого. Он проходит дальше и видит: на солнцепеке прямо на земле лежат трое и греются, как котята. Чуть дальше еще двое играют в шашки на сосновой плахе. А самый малый — тоже Петр Иванович — лежит на крыше и целится из рогатки в воробья, удобно устроившегося на ветке тополя.

— Так! — говорит вслух Петр Иванович и вздыхает.

И разом оживает площадка. Кто-то засвистел громко и пронзительно за штабелями леса, откуда-то из щели, с заборов, из-за кладей леса посыпалась ребятня.

Пройдя степенно мимо начальника цеха, они вдруг бросались вприпрыжку в цех. А он стоял и ждал, когда самый малый — Петр Иванович — спустится по трубе с крыши и пойдет в цех.

Малый торопится, руки его скользят по трубе, того и гляди, что оборвется и упадет. Петру Ивановичу страшно за него, но парень уже на земле, отряхивает с себя пыль и деловито идет к цеху.

— Ну? — не то говорит, не то спрашивает Петр Иванович-старший.

Малыш чуть задерживается возле начальника цеха и вдруг сует ему в руки рогатку.

— Будьте уверены, Петр Иванович, не подведем. Провиноватились — сами исправим.

И, как все, вприпрыжку в цех.

Петр Иванович смотрит на часы — семнадцать минут. Качает головой. Медленно идет в цех.

Ослепительное солнце. Петр Иванович снова прикладывает ладошку к глазам и видит: все на местах. Ритмично гудят станки, поют пилы, шныряют рубанки, стучат молотки.

Петр Иванович идет по цеху, говорит сам с собою вслух, громко, не обращаясь ни к кому, но каждому кажется, что он говорит это для него. Старик доходит до станка самого малого, останавливается, чуть спускает очки на нос и долго следит за его работой.

Петр Иванович-младший поднимает голову, хочет что-то сказать, и вся физиономия его вдруг расплывается в широчайшую улыбку.

— Солнышко-то какое, Петр Иванович! Разве можно такое терпеть?.. Кончим работу, а солнышка-то больше уже и не будет. Когда его еще увидишь? В выходной? А выходных у нас уже три недели не было…

Петр Иванович теряется. Он не знает, что ответить. Прав ведь, шельмец. И все же ворчливо иронизирует:

— Пускай, видно, воюют там без снарядов, а мы будем на солнышке греться…

Петр Иванович-младший останавливает станок, обиженно отвечает:

— А бывало когда, чтобы мы не сделали своего?.. На солнышке чуток погрелись, так за это мы, может быть, двадцать процентов лишних дадим… Как, ребята, а?

— Почему не дать.

Петр Иванович-старший обескуражен. Он знает — раз ребята сказали, значит, сделают. А все же нельзя уступить: нарушена дисциплина. Уступить, значит — подчиниться ребятам. Он трясет бородкой и ворчливо бубнит:

— На словах все можно, а вот на деле как. Посмотрим…

Таким же сердитым Петр Иванович уходит к своему месту. Ребята видят его спину, сутуловатую, рассерженную, но не видят лица начальника. А Петр Иванович-старший из-под руки поглядывает на ребят, и под его седыми усами прячется улыбка: «Стараются чертенята».

До конца смены он не выходит из своего закутка, выдерживает марку обиженного. Ребята подходят к нему с необычайною робостью. Останавливаются в нескольких шагах и молчат.

— Чего надо? — Петр Иванович страшно суров.

— Кончил я, Петр Иванович. Можно переходить?..

— Переходи…

И снова отвертывается к столу.

С тетрадкой в руках обходит цех табельщица, вихрастая, косенки — хвостиками, голубенькая ленточка — веревочкой. А глаза острые, шустрые, готовы брызнуть смехом. Она подходит к каждому — в голосе строгость. Говорит мальчишеским баском:

— Сколько?

И сразу после гудка к доске.

Ребята на рысях сбегаются туда же. Вытянулись на цыпочках, следят за каждой цифрой и облегченно вздыхают, когда в их графе появляется цифра выше ста. Охнут и покосятся туда, где стоит сердитый Петр Иванович.

А Петр Иванович — сам как на иголках. Ему хочется заглянуть через ребячьи головы на доску. По работе он видел, что поднажали здорово, и боится торопиться: следят за ним ребята во все глаза. Петр Иванович видит, что табельщица подвела итоги, положила мел, вытерла тряпкой руки и вся ее курносая мордочка сияет. Ребята ответили на ее запись дружным гулом.

— Вот чертенята! — не выдерживает Петр Иванович и с трудом сгоняет улыбку с лица. — Ну, чего я с ними делать буду?

Медленно подходит к доске. Ребята насторожились. Понимают, что сейчас должна быть какая-то разрядка.

— Сто девятнадцать, — читает вслух Петр Иванович. Ему хочется рассмеяться, но надо во что бы то ни стало выдержать характер, иначе не будет с ними слада.

— Сто девятнадцать, — повторяет он медленно, как бы взвешивая каждую букву, — а сколько ты мне обещал?

Петр Иванович-младший расцветает снопом сияющих лучей.

— Поторопилась, Петр Иванович, табельщица немного. Один процентик в столах у нас остался. Мы его завтра отдадим. Он нам ни к чему.

Петр Иванович берет за ухо младшего, делает вид, что треплет:

— Выдрал бы я тебя, да…

— Советская власть не позволяет? — озорно смотрит на него младший.

— Марш домой! — притворно сердится мастер. — Согрешишь тут с вами.

Цех наполняется шумом, свистом, криками. Невольное молчание целой половины смены длинного дня разряжается освобожденной энергией. Петр Иванович смотрит на ребят и не может понять:

— Одиннадцать часов отстояли, а где же усталость у них? Ну и народец!

В прошлую весну Петр Иванович вдруг почувствовал, что живет он далеко от завода, и часы работы почему-то стали длиннее, и в контору на третий этаж стало чувствительно подниматься… Сначала Петр Иванович не мог понять, в чем тут дело, но в последнее воскресенье, когда копал в собственном огороде грядки, почувствовал необычайную усталость, присел на старый сутунок, хранившийся вот уже несколько лет на всякий случай, когда не будет дров, и на лбу у него выступила испарина.

— Понимаю! — горестно улыбнулся Петр Иванович, отставил в сторону лопату, завернул папиросу. — Теперь все понятно…

А за обедом, когда жена спросила его — почему он такой сегодня сумный, Петр Иванович вздохнул, почесал мизинцем под левым усом, что означало волнение, и приглушенно ответил:

— Вот она и пришла.

— Кто?

— Та, которая бывает после сорокавосьмилетней работы человека…

— Старость, что ли?

Петр Иванович не ответил, он не хотел вслух произнести этого слова, а жена рассмеялась:

— Только сегодня ее заметил? Я давно уже ее вижу и привыкла к ней.

— Ходить далеко на завод, — признался Петр Иванович. — На ногах стоять трудно…

— Всему свое время, — подсказала жена. — Находился за жизнь.

— Устал я, что ли?.. Отдыха хочу большого.

— В чем дело? Подавай в отставку и все. Пенсию дадут, домишко свой, коровка есть, чего тебе еще?..

— Сказала… А что я делать буду? Сорок восемь лет каждый день стоял на производстве и вдруг — ничего… Да я с ума сойду от безделья.

— Летом огородом займешься, зимой какую-нибудь работу на дому примешь… Вот оно и незаметно будет…

Петр Иванович покачал головой:

— Никак я этого принять не могу. В голове такое не представляется…

Не хотелось Петру Ивановичу признать себя стариком перед самим собой, а тем более — перед другими, а еще страшнее было сказать об этом в конторе. Как прийти туда и сказать — прошу уволить… А почему, спросят… И он должен будет сознаться: по старости…

Начинались жаркие дни, они утомляли Петра Ивановича. Чаще обыкновенного он садился завернуть папироску, отдохнуть. Проходя однажды по цеху, он услышал слова:

— Сдает наш старик. Сам не успевает и нас задерживает.

Стало обидно. Захотелось остановиться, заметить, кто сказал эти жестокие слова, но вместо этого побежал быстрее дальше и несколько дней ходил под впечатлением глубокой обиды.

И все же с каждым днем убеждался сам, что «обидные слова» были настоящей правдой.

Махнул рукой и пошел в контору. В кабинете заместителя директора никого не было. Петр Иванович подсел к столу.

— Что скажешь? — спросил его заместитель.

— Просить хочу, Александр Владимирович, чтобы уволили меня с работы.

Заместитель поднял голову, и Петр Иванович не заметил в его глазах удивления.

— Давят года, что ли?

— Давят, Александр Владимирович.

— Слышал я про это, друг, а только жалко мне тебя отпускать. Сколько лет мы с тобою проработали вместе?

— Много, Александр Владимирович.

— Сразу не отпущу, — подумав, заметил заместитель. — Такого, как ты, не скоро найдешь. А хуже мне не надо. Не хочу.

— Я заявление написал, — сказал Петр Иванович.

— Давай!

Взял лист и, не развертывая его, положил в стол.

— Полежит. Когда надо будет, тогда и вытащим его на свет божий.

Петр Иванович вышел из кабинета и шел долго, медленно до дома. Дорога казалась бесконечно длинной и день каким-то хмурым, серым, хотя светило яркое солнце и на небе не было ни одного облачка.

Пришел домой, пообедал и сразу лег, хотя раньше никогда не отдыхал после обеда.

— Заболел, что ли? — забеспокоилась жена.

— Подал заявление.

— Сколько горя? — рассмеялась она.

— Много, — с грустью ответил Петр Иванович. — Сорок восемь годов у станка, и вдруг… ничего… Да как же жить после этого?

Шли дни. Прошел месяц, а замены все не было.

И вдруг, в воскресенье, когда после обеда Петр Иванович сидел дома за газеткой, в комнату ворвалось короткое, но жестокое слово — «война».

Петр Иванович встал, надел кепку, взял в руки палочку.

— На завод.

— Чего там делать? Сегодня все в лесу…

— Придут… Дело такое.

И действительно — в конторе были директор, заместитель, инженер, начальники цехов.

Петр Иванович сидел в кабинете заместителя и, мусоля карандаш, подсчитывал.

— Что получилось? — спросил заместитель.

— Семьдесят пять…

— Чего?

— Процентов рабочих должно завтра явиться в военкомат по моему цеху.

— Что же ты думаешь делать, Петр Иванович?

Старик улыбнулся.

— Где-то у тебя в столе есть мое заявление, дай-ка его сюда… Придется, видно, поскрипеть еще.

— Придется, — улыбнулся ему в ответ заместитель и, найдя заявление в столе, подал Петру Ивановичу. — Получай!..

Стояли холода. Вот-вот выпадет снег. А в цехе Петра Ивановича все еще нет людей. Огромный корпус казался вымершим. Нужны сотни людей, а тут два-три десятка…

Петр Иванович бродил по цеху, уныло качая головою. Натянув на себя спецовку, уходил в контору и в сотый раз приставал к заместителю директора:

— До каких же пор это будет? Люди приходят на завод, и ни одного человека вы не допускаете до меня. Все — другим цехам и ничего — мне.

— Ты можешь еще ждать, — сурово отвечает заместитель. — Производство у нас изменилось, мы будем давать новую продукцию. А пока новой продукции мы еще не имеем и не знаем ее, значит, ты можешь подождать.

— Подождать, — ворчит Петр Иванович. — На охоту ехать — собак кормить… Тогда поздно будет… Людей учить надо: ученые сразу не родятся…

— Ладно, — отмахивается от старика заместитель. — Придет твое время и скажешь. А пока и последних у тебя отберем.

— А я что?

— Закроешь цех на замок и будешь отдыхать, вроде отпуска.

В первый раз Петр Иванович серьезно обиделся на заместителя, поднялся, сердито посмотрел на него поверх очков и пошел в свой цех.

И вот однажды, когда Петр Иванович, зябко кутаясь в спецовку, бродил среди станков, распахнулись двери, и в цех ворвалась ватага ребят. В какой-то момент они заполнили все проходы, рассыпавшись с шумом и говором по цеху. Петр Иванович разбросил руки, как делают это хозяйки, когда им надо выгонять цыплят, забравшихся в комнату.

— Вы чего?

Тут к нему подошел человек в поношенном пальто, в шапке с подвязанными ушами, поздоровался за руку, сел на табурет.

— На экскурсию, что ли? — спросил Петр Иванович.

— Зачем на экскурсию? Вы просили рабочую силу, так вот, по наряду трудовых резервов я привел вам сто восемь человек.

— Ребят?

— Рабочих.

— Рабочих?

— По списочному составу…

— Мне не списочный состав надо, мне рабочих…

— Так они и значатся.

Петр Иванович уныло посмотрел на ребят. Один из них, засунув руки в рукава, присел на подножку станка и, казалось, задремал. На вид ему от силы можно было дать двенадцать лет. Петру Ивановичу жалко стало парнишку и обидно, что ему подбросили такой «списочный состав». Он поманил к себе малыша и спросил:

— Рабочий, говоришь?

— Третьего разряда.

— Вон как… А до станка дотянешься?

— К какому поставите. У большого я на подставке работал.

— А зовут тебя как?

— Петр Иванович Самойлов.

— Тезка, значит. Я тоже Петр Иванович, только Чугунов.

— Дружить будем, — обрадовался младший.

— Ах ты, шпингалет!.. А что же мы с тобою делать будем, Петр Иванович?

— Что фронт от нас потребует, товарищ начальник.

В глазах мальчишки искорки. Не поймешь, смеется или уж такой есть он в действительности.

Покряхтел Петр Иванович-старший, поворчал, но расписался в получении ста восьми человек списочного состава и отправил их всех в общежитие на устройство, а сам пошел в контору.

Заместитель, видя расстроенного мастера, улыбнулся и с хитрецою спросил:

— Отсердился или все еще в сердцах на меня?

Петр Иванович пробурчал что-то непонятное. Он хотел уже обрушиться на заместителя, но тот с такою же улыбкой продолжал:

— Получил списочный состав?

Петр Иванович раскричался:

— Я что вам — для насмешки дался? Хотите из меня директора детдома сделать? Может быть, вы хотите заставить меня заняться на лужайке детскими играми?

Заместитель поднял руку, как бы пытаясь успокоить расходившегося начальника цеха, но тот ничего не хотел слушать. Швырнул на стол списки состава и еще больше поднял голос:

— Я Советскому государству дал слово помогать в победе, а вы что хотите со мною сделать? Не к лицу бы сейчас шутками заниматься. Война…

Ударил ладонью по столу.

— Мне требуется поставить деревообделочный цех оборонного завода, за него я обязан отвечать, а не за детсад и не за детясли.

— Постой! — с трудом перекричал расходившегося старика заместитель. — Сам-то ты скольки лет пришел на завод?

— Я в ученики приходил… А это… — Он передразнил, — «списочный состав»… Мастера третьего разряда… Ах, боже мой… Специалисты…

Заместитель резко одернул его.

— Спорить мне с тобою некогда. Вот когда ты придешь ко мне и скажешь, что твои ребята не справляются с производством, что твой цех отстает и почему отстает, тогда я буду разговаривать с тобою серьезно.

— А если я потребую освободить меня от работы? Я в пионервожатые не нанимался.

— Освободить? — повернулся к нему заместитель. — Освободить в дни Отечественной войны? Так ты сказал или я ослышался?

— Постой! — снизил тон Петр Иванович.

— Мне стоять нечего.

— Обожди.

— И ждать нечего.

Петр Иванович махнул рукой.

— Поговорим после.