Читаем Тверской баскак. Том Шестой онлайн бесплатно

Середина июня 1259 года

Караван-сарай Муйна'-аль-Салах стоит на месте бывшей сторожевой крепости Хорезмского царства у самой границы Мавераннахра и Дешт-и-Кипчак. Некогда разгромленное монголами поселение через сорок лет вновь возродилось из пепла, словно птица Феникс. Только вместо магии, животворящей силой послужила неиссякаемая тяга человечества к наживе. Через эту точку на карте лежит самый прямой торговый путь от новой столицы улуса Джучи к плодородному междуречью Мавераннахра и дальше — к Хорасану и владениям ильхана Хулагу. Бескрайняя монгольская империя на короткое время объединила Великую степь с государствами Междуречья и Иранского нагорья, ненадолго усмирив пожар бесконечных войн. Этот краткий период мира тут же откликнулся расцветом торговли, и столица Золотой Орды соединилась с городами бывшего Хорезма нитью бесчисленных торговых караванов.

Этот жаркий июньский день не стал исключением, и с севера по направлению к Муйна'-аль-Салаху тоже двигался караван. Два десятка верблюдов растянулись по торговой тропе посреди зеленого моря молодой степной травы. Три всадника в волчьих монгольских шапках ходко рысили впереди, всматриваясь в степь и выискивая глазами возможную опасность. Бескрайнее степное море отвечало им полной безмятежностью, но это кажущееся спокойствие ничуть не усыпляло их бдительность. И это не удивительно, ведь они охраняли не просто дорогой товар…! Они охраняли самую высокородную беглянку из всех, что когда-либо проезжала по этим местам! Боракчин-хатун бывшая старшая жена Батыя, а ныне жена его сына Тукана и регентша так недолго правившего хана Улагчи. Именно она бежала сейчас под палящим солнцем Дешт-и-Кипчак под защиту ильхана Хулагу. Вместе со своим малолетним сыном Туда-Мунке она надеялась укрыться от преследования Берке при дворе двоюродного брата своего бывшего мужа. После смерти наследника Улагчи удача покинула Боракчин-хатун, и все ее попытки усидеть на троне окончились ничем. Она тщетно пыталась посадить на престол Золотой Орды своего новорожденного сына Туда-Мунке, но во второй раз тот же трюк, что и с Улагчи, не прошел. Уставшая от женского правления, монгольская знать ее не поддержала, почти вся она встала на сторону вовремя вернувшегося из похода Берке.

Тут не было вины Боракчин, просто она была слишком уж умной и властной женщиной для своего времени, а такие качества уже сами по себе несли для нее массу неприятностей. Степная аристократия уважала матерей своих детей, но не более. Женщина должна знать свое место, так считал любой мужчина в любой юрте от Керулена до Волги, и не важно, была ли эта юрта хана, нойона или бедного пастуха. Вся степь смотрела на властные притязания Боракчин с крайним раздражением. Любой ее указ воспринимался в штыки, а силовое давление с затаенным ворчанием.

Поэтому дворцовый переворот не стоил Берке больших усилий. Он взял власть в Золотом Сарае еще до своего появления в городе во главе двадцатитысячного войска. Уже тогда родовая аристократия Улуса Джучи ясно дала понять Боракчин-хатун, что воевать за нее и ее сына не станет. Точно зная, что от Берке пощады не будет, той оставалось лишь бегство. На тот момент убежище от всевластной руки властителя Золотой Орды можно было найти либо в Каракоруме под сенью ханского шатра, либо у Хулагу, полновластного властителя Ирана и всей Центральной Азии. Боракчин выбрала Хулагу, потому что тот обещал ей полную защиту и прием, соответствующий ее статусу, да и дорога в Иран была куда короче, чем в Монголию или даже в Китай.

Здравый смысл и многолетний опыт подсказали Боракчин-хатун, что борьба в таких условиях бесполезна, и она полностью сосредоточилась на бегстве. Двоюродный брат Батыя и нынешний ильхан Ирана — Хулагу — всегда питал к ней особые чувства, и при его дворе она, действительно, могла рассчитывать на реальную поддержку, вплоть до военной помощи. К тому же Хулагу терпеть не мог Берке, и это чувство было у них взаимным. Эти два внука Чингисхана ненавидели друг друга больше, чем кого-либо из своих самых лютых врагов.

Боракчин спешила, торопясь уйти как можно дальше от Золотого Сарая, и здесь на границах Великой степи ей уже начало казаться, что удача вновь ей улыбнулась, но это было не так. В Караван-сарае, куда она держала путь, ее ждала засада. Будь у нее крылья и поднимись она как орлица над облаками, то увидела бы целую сотню всадников, прячущуюся за стенами Муйна'-аль-Салаха. К сожалению для нее, бог не дал ей крыльев, и она упорно двигалась к своей гибели.

Буркан Кули, сотник личной охраны Боракчин-хатун, ехал во главе каравана, не сводя глаз с линии горизонта. Из целой сотни охраны лишь он да еще с десяток воинов сохранили верность опальной ханше, и их жизнь также как и ее теперь висела на волоске.

Сотник в очередной раз вскинул взгляд к горизонту и вдруг зло скривился.

— Вот, дерьмо! — Прошептал он про себя.

Его глаза впились в появившуюся на гребне ближайшего холма цепочку всадников. На таком расстоянии трудно было различить кто это, но одно можно было сказать точно — это воины! Солнечный блик на начищенных шлемах говорил сам за себя.

В этом забытом уголке вселенной, как посчитал Буркан, других воинов, кроме посланцев Берке, быть не может. Матерый вояка даже не усомнился в этом и, повернувшись назад, заорал во весь голос на погонщиков.

— Разворачивайте верблюдов! Живо!

Слуги засуетились, а из центра каравана к нему подъехала всадница, закутанная с ног до головы в белый бурнус.

— Мы сможем оторваться от них? — Раздался из темноты капюшона ее властный грудной голос, и Буркан безапелляционно отрезал.

— Всем не уйти, моя госпожа! — Он почтительно склонил голову. — Возьмите заводных лошадей и бегите, я попытаюсь задержать погоню.

Боракчин молча кивнула, принимая его самопожертвование, как должное. Ее взгляд мгновенно выцепил из толпы еще одну всадницу с кулем младенца на руках. Жестом она приказала той следовать за собой и нервно ткнула пятками свою кобылу.

— Пошла! Пошла! — Боракчин стеганула камчой по лошадиному крупу, и маленькая степная лошадка рванула с места в галоп.

Всадница с ребенком пристроилась следом, и пока погонщики верблюдов суетились возле своих кораблей пустыни, две женщины во весь опор помчались в сторону ближайшего распадка, надеясь укрыться там от глаз преследователей.

Буркан и его десяток бойцов поскакали в противоположную сторону, вытаскивая на ходу луки и цепляя тетиву. Верные клятве телохранители готовились к последнему в своей жизни бою. Исход его был ясен заранее, противника больше чем вдвое и все на что можно было надеяться в этой схватке — это задержать врага хоть на какое-то время, чтобы дать беглянкам возможность оторваться.

Опытный глаз матерого воина смерил стремительно уменьшающееся расстояние до врага и наложил стрелу. Рука приготовилась натянуть тетиву, как только дистанция позволит достать противника выстрелом.

— Триста шагов, двести пятьдесят, двести… — Автоматически отсекло сознание монгольского сотника, когда его десяток накрыл дождь коротких, зло жалящих стрел.

Под недоумение старого вояки вокруг него начали падать с коней его товарищи. Стрелять с такого расстояния — это попусту расходовать стрелы! Так говорил ему многолетний опыт, но противник явно опровергал его. Почти не целясь, Буркан спустил тетиву, и стрела рванулась в воздух. Времени на второй выстрел уже не было, и он выхватил саблю. Другая рука рванула из-за спины щит, и как раз вовремя! Острие чужого копья, грохнув по щиту, пронеслось мимо, и Буркан что есть силы обрушил на врага свою саблю.

Уже с первого обмена ударами сотник понял, что перед ним серьезный противник. Со второго — это не воины Берке! По тому, что он видел, это вообще были не монголы, не кипчаки и не булгары. Особо всматриваться во врага у него не было времени, впрочем как и на еще одну атаку. Удары посыпались на него со всех сторон, и он едва-едва успевал отбиваться.

«Рядом уже не осталось товарищей, способных прикрыть со спины!» — Едва в его голове вспыхнула эта мысль, как мощный удар в голову выбил его из седла. Теряя сознание и валясь на землю, он услышал на плохо знакомом ему урусском языке.

— Вяжи его! Старшой гаво’рил ентого живьем брать!

Нахлестывая кобылу, Боракчин неслась к виднеющемуся впереди распадку. Сзади слышался топот заводных лошадей. На круп позади, раздувая ноздри и высоко вскидывая передние копыта, скакал мерин Иргиль.

«Если сейчас оторвемся, то до темноты не догонят, — мелькнуло в голове Боракчин, — а там, может и…»

Эта мысль еще не успела до конца сформироваться, как рука бывшей повелительницы половины мира резко натянула поводья. Заржав, кобыла взвилась на дыбы. Бежать дальше было некуда. Из того самого распадка, куда они так стремились, вдруг показались всадники.

Боракчин бросила взгляд назад, туда, где отчаянно рубилась ее охрана, потом вновь на приближающихся чужаков и поняла.

«Это все ловко расставленная западня! Пока те, с холма, разбираются с охраной, эти должны захватить меня и сына! — Женщина до боли закусила губу. — Захватить живой, чтобы эта мразь Берке смог насладиться казнью!»

Ее ладонь легла на рукоять кинжала.

«Сына он тронуть не посмеет, а меня не получит!»

Боракчин рванул лезвие из ножен, но в тот момент, когда она уже готова была ударить себя в сердце, ее запястье перехватила жесткая рука.

— Не торопись, госпожа! — Взгляд Иргиль встретился со вспышкой ярости в глазах ханши.

— И ты?!. Будь ты проклята…! — Боракчин разразилась проклятиями, пытаясь вырваться. — Как ты могла продаться Берке⁈

Удерживая одной рукой испуганно завопившего ребенка, Иргиль все же смогла справиться с бешеным сопротивлением его матери

— Успокойся, я не предавала тебя! Это не посланцы Берке!

Не сразу, но до бывшей ханши все же начал доходить смысл сказанного, и ее взгляд вновь метнулся к мчавшимся к ним всадникам. Теперь, когда уже стали видны бородатые лица, можно было точно сказать — на воинов Берке они походили мало.

Вырвав нож из руки Боракчин, Иргиль повернулась к подлетевшему чужаку.

— Чего так долго, Соболь⁈ Еще немного и нас бы перехватила ханская погоня!

В ответ тот осклабился во всю ширь своего рта.

— И я рад видеть тебя, Иргиль!

Глядя на это искрящееся радушие, суровые черты лица Иргиль на миг разгладились, но тут же вновь закаменели. Она обернулась к оставленному каравану и, глядя на суетящихся погонщиков, жестко бросила Соболю в лицо.

— В живых никого не оставлять! Свидетелей случившегося остаться не должно!

Начало мая 1263 года

Стоя у открытого окна, я смотрю на раскинувшийся внизу город. То, что я вижу, мне нравится, и тихо подошедший со спины Калида словно бы озвучил мои мысли.

— Да уж, разрослась Тверь, глазом не охватить!

Не отвечая, молча соглашаюсь со своим другом, в сравнении с тем, что мы увидели здесь двадцать пять лет назад, город действительно не узнать. Тот Заволжский острог на левом берегу Волги, что когда-то начинался с простого барака, ныне уже выплеснулся за свои стены с населением поболее многих городов русских.

Мой взгляд прошелся по противоположному берегу Волги, где красные черепичные крыши, словно шляпки крепких грибов-боровиков, облепили со всех сторон кирпичные стены и башни острога. Эта крепость вместе с заводскими укреплениями в селе Медное надежно прикрывали Тверь с севера, хотя сейчас трудно даже представить, кто осмелился бы посягнуть на Тверскую землю с той стороны. Ливонский орден отодвинут на запад, все их города в Эстляндии теперь под Тверью. В Ревеле, Дерпте и Нарве стоят наши гарнизоны, обеспечивая Балтийский выход тверской торговле. Новгород ныне хоть и бурлит временами, но на первенство Твери не претендует. Нездиничи крепко держат там бразды правления, а уж они-то точно знают, что сориться со мной невыгодно, родня все же. Да и небезопасное это дело, если честно. Пример Эстляндии у них всегда перед глазами, ведь в одну зиму мы оттяпали ее у ливонцев, и те ничего, сидят смирно. Потому что понимают, если рыпнутся, то могут потерять и Ригу и вообще все, что у них осталось в Прибалтике.

С северного берега Волги мой взгляд переходит на южный, где стоит сама Тверь или как теперь ее называют на Руси — Красная Тверь. Поначалу название прилипло из-за красно-коричневого цвета глиняных кирпичей, из которых сложены стены Тверского кремля, а потом уже в цвет пошло и другое значение этого слова — красивая, богатая. Уж больно дивит русичей сей город, и своими каменными домами в два-три этажа, и широкими мощеными камнем улицами, и златоглавыми соборами, да церквями.

Два пояса крепостных стен защищают город. Кремлевские стены — раз, и стены Нового города — два, но Тверь давно уже перешагнула и второй защитный пояс. Ремесленные слободы и районы мануфактур раскинулись так далеко на юг и юго-запад, что уже сомкнулись там с окружающими город деревнями.

Так что Калида прав, границ города не видно даже отсюда, с высоты башен Кремля.

Такой стремительный рост города обусловлен еще и моей постоянной борьбой с главной бедой всех русских городов — пожарами. Большие пожары на Твери теперь редкость, а когда город выгорал целыми районами уже мало кто и вспомнит, а все потому что с каждым годом уменьшается процент пожароопасной деревянной застройки, а эффективность противопожарной охраны растет.

Сейчас внутри кремлевских стен только кирпичные и каменные дома. Впрочем, частных зданий здесь раз два и обчелся: в основном Тверские и Союзные приказы, княжий терем, палаты консула, кремлевский Богоявленский собор, да несколько домов самых знатных тверских боярских родов. Дальше за стенами кремля раскинулся Новый город, там деревянных домов примерно половина, но уж крыши их точно черепичные, и печные трубы в обязательном порядке накрыты искрогасителями. Пожарные пруды выкопаны в каждом квартале, дозорные с вышек постоянно следят за городом, а обученные команды по сигналу колокола готовы ринуться на тушение любого пожара.

Отсюда сверху мне хорошо видно, как две широкие мощенные брусчаткой улицы — Южный тракт и Московский проспект — делят красное море черепичных двускатных крыш на три неравные части, в каждой из которых торчат шпили колоколен, купола церквей и пузатых водонапорных башен.

Южный тракт начинается Преображенской площадью прямо от Троицких ворот кремля и идет через весь Новый город до Затверецкой заставы. Это самый деловой и богатый квартал города. Здесь в основном боярские терема и дома именитого купечества, а вокруг Преображенской площади стоят трех- и двухэтажные здания гостевых дворов и крытых торговых рядов.