Читаем Твари творчества онлайн бесплатно

Оформление обложки дизайн-студии Дикобраз»

Фото В. Луповского

Моя искренняя признательность за помощь и поддержку Андрею Ташкову, Владимиру Мирзоеву, Петру Гладилину, Павлу Грушко, Маше и Кириллу.

© ООО «Издательство Астрель», 2009

Елена Коренева

Тем, кто не играет.

«Быстрей, быстрей… секундочку… быстрей… может, все… как это возможно… сейчас все будет… я чайка… не то… осторожней… эй… люди-люди… осторожней… больно… больно, сволочи!

Что это, Господи… упала… упала… ой, ой… о Господи.

Любопытные. Смотрят. Отошли. Люди в милицейской форме. Разглядывают. Шепчутся. Эй. — Не слышат. Машина какая-то. Может, кто из знакомых? Нет. Скорая. Щупают пульс. Что? — Умерла. Как умерла? Подняли. Кладут на носилки. Машина рванула. Ой! — чуть не свалилась. За кого они меня принимают? За труп? Я все вижу. Я слышу. Ерунда какая! Ерунда…»

Так думала Лиза. А я знала, о чем думает Лиза и что она чувствует. Я даже могла сказать: «Здравствуйте. я — Лиза!». Хотя я, конечно, не была Лизой. Но стала свидетельницей той сцены.

Так и хотелось крикнуть: «Скажи им, Лиза, скажи громко!» Но я понимала, что кроме меня никто Лизу не слышит. Мне и самой было первое время не по себе. Но ко всему человек привыкает, даже к тому, что он не похож на других и знает то, что другим неизвестно. Это касается не только веры и идей, но также чувств и состояний.

Было полдевятого вечера, конец августа, когда я подъехала на такси к остановке автобуса. Подземный переход был огорожен полосатой лентой. У милицейской машины стояла группка людей и несколько милиционеров. Проходя мимо, я успела заглянуть внутрь перехода. На бетонной стене была распластана человеческая фигура. Голова с ярко рыжей, почти красной гривой волос и тело в светлом плаще. Ноги в высоких сапогах сползали по ступенькам вниз. Как стекающий циферблат на моей любимой картине Дали «Постоянство памяти».

Человек не может так лежать. Противоестественно. Только если человеческая тень.

Меня окликнул милиционер: «Опознаете?»

«Нет, что вы».

«Тогда идите отсюда. Здесь трупак, нечего смотреть. Не мешайте нам свидетелей допрашивать!»

Я взглянула на свидетелей — два черноволосых, сильно тушующихся человека в рабочих спецовках. Неподалеку стояли жильцы ближних домов. Переговаривались. «Да она с шести вечера здесь висит. На крюке из-под перил. Старые перила сняли, новые не положили. А эти, в форме, протокол составляют». «Несчастный случай?» «Да какой несчастный! Так просто на крюк не налетишь. Помогли!»

Опознать я, конечно, не могла. Я никогда не была знакома с погибшей женщиной. Но я слышала ее голос и чувствовала всем существом. Об этом я не собиралась говорить участковому. Этого участкового я недолюбливала. И толку от него было мало. Для всех.

Придя домой, разделась. Стянула туфли, прошлепала в комнату и плюхнулась на диван. Ноги благодарно загудели. Потом резко поднялась, прошла к телефону и набрала соседку: «У нас в переходе женщина висит на крюке из-под перил. Говорят, несчастный случай».

«Еще один труп? — нервно задергалась она, — с неба, что ли падают? Вчера у метро тоже лежал один! А кто-то, я слышала, сразу двоих нашел у себя в огороде, в самолетных креслах, с пристегнутыми ремнями! Женщина вышла на крыльцо. Смотрит — сидят, прямо на грядках…»

«Все, идем к депутату! — не выдержала я. — Не могут починить перила в переходе! Сволочи».

Положив трубку, попыталась расслабиться. Но информация о погибшей женщине не отпускала, поступала из неведомого источника, словно посланный анонимом факс… Кажется, ее зовут Лиза. Да, точно, — Лиза. Она бежала к переходу. В сумке лежали какие-то важные документы. Вижу две. мужские фигуры. Ага, ее нагнали двое. Как только она ускорила шаг и стала спускаться в переход, они толкнули ее. Она полетела вниз, поскользнувшись на ступенях. Получив еще один удар сбоку, насела шейными позвонками прямо на крюк, на котором еще неделю назад лежали старые перила. Боль, жжение, шум в ушах. Но все это, словно в тумане, под анестезией. Ей было даже любопытно наблюдать со стороны. За собой и за всеми вокруг. Мир, не подозревавший, что за ним наблюдают, был открыт. Открыт…

Точка. Информация о бедной, несчастной Лизе оборвалась. Ну и хватит! Устала. После контакта с необъяснимым адресатом жутко захотелось есть. Взяла из холодильника кусок любимого вонючего сыра и, отломив горбушку от белого багета, принялась жевать. Ах, хорошо… Вот так бы и жить! Жевать то, что вкусно. И думать о том, что понятно. Запить бы чем-нибудь. А, вот и остатки красного. Смочив свой легкий ужин вином, почувствовала, что обретаю земную рассудительность и силу. Можно и о себе поразмышлять. Что дальше-то со всем этим делать?

Оставив Лизу, я переключилась на себя. Кнопку нажимать мне не пришлось. Переключилась — значит перестала думать о Лизе. И чувствовать то, что чувствовала и думала она. Эмпатия — так называется это свойство: способность проживать эмоции постороннего человека, как свои собственные. У актеров умение поставить себя на место другого человека и переживать то же, что и он, развито сильнее, чем у остальных. А у меня патологически сильно. Можно сказать, аномально. Еще в детстве меня не могли успокоить, когда я рыдала из-за подруги Гальки и подруги Верки. И ту, и другую били родители. У меня поднималась температура. И мне вызывали врача. А однажды я так убивалась из-за воробья, у которого что-то сломалось и он не мог летать, что мне вызвали в детский сад психиатра. Я трое суток говорила только о воробье, ничего не ела и не играла с другими детьми. Какая-то добрая воспитательница, решив, что меня могут отправить в психдиспансер, сжалилась и предупредила, что если меня спросят про воробья, то я не должна о нем говорить. И я молчала. Но это была уловка. Я долго не могла забыть воробушка и отказывалась есть. Когда я выросла, то моя способность к сопереживанию приобрела совсем болезненные формы. Я то и дело рыдала, примеривая на себя судьбу киногероинь. Мой бывший муж перестал ходить со мной в кино. Я ему мешала во время просмотра: начинала копировать приступы удушья, случавшиеся с героиней на экране. Или закрывала лицо, если героиню хлестали по щекам. Бросалась к мужу на плечо, зажмуривалась, повторяя: «Не надо, не надо!» Муж недовольно вздыхал: «Ну вот, опять!» Он не выдерживал, и мы уходили, не досмотрев фильм. Так вот, теперь эта моя болезнь, или особенность, приобрела новые формы.

Я актриса, которая стала слышать мысли других людей. И произошло это не по заданию режиссера, требующего погружения в «предлагаемые обстоятельства», а так, вне профессиональной надобности, спонтанно. По-научному способность чувствовать и слышать мысли другого, как свои, называется экстрасенсорной способностью.

Как-то раз, глядя на мужчину и женщину, находящихся на приличном от меня расстоянии, я вдруг услышала весь их разговор. И даже знала наперед, что женщина уйдет первой. «Ну что?» — он зацепил пальцем поясок ее платья. «А что что?» — она отвернулась. «Я спрашиваю тебя — и что?» — снова повторил он. Она не отвечала, только улыбалась. И стала отступать, глядя ему в лицо. Потом пошла прочь. Я точно почувствовала, что в кармане у нее лежит письмо, которое она так и не решилась ему отдать. Она писала, что у них будет ребенок Он закричал ей вдогонку: «До завтра!» Но они никогда больше не встретились.

Сначала я решила, что просто устала и слышу собственные мысли. Но вскоре это повторилось. Я стала заканчивать фразы говоривших со мной людей. Называть по имени незнакомцев. И даже давать советы прохожим, мгновенно внедряясь в их личную ситуацию. Иногда мне приходилось плакать, завидев чье-то лицо, и скорбеть, предчувствуя его судьбу. Но потом я научилась освобождать себя от потрясения чужой жизнью. Моя задача все равно была — прожить свою. Как и у каждого человека при рождении уже есть эта задача.

А в моей жизни, как мне казалось, все было нагромождено и требовалась долгая и тщательная уборка. Конечно, тому, что со мной произошло, способствовали все перипетии моей жизни в последний год. Так думаю я. Ведь говорят: ясновидение приходит после потрясения — как физического, так и эмоционального. Правда, не ко всем. Особое место в пробуждении сверхчувствительности и дара телепатии отводят ударам головой. Вангу тряхануло об землю, сперва приподняв ураганной волной на несколько метров. Это наиболее известный случай. А сколько малоизвестных ясновидящих были биты по голове или падали с высоты? После чего и становились человеком-рентгеном или женщиной-магнитом.

Стресс встречается еще чаще, чем ураган или другое стихийное бедствие, а у меня случалось и то, и то. Падать начала с самого раннего детства. Потом меня роняли уже в подростковом возрасте — я залезала на плечи однокласснику и мы куда-то ехали в моем дворе. Одно неловкое движение — и я на земле. Меня роняли в танце и, поднимая, с облегчением обнаруживали, что жива. С лошади тоже было, вернее, с большого пони, который рванулся с места в галоп. Но роковое падение произошло на съемках передачи «Самая последняя героиня». Я получила задание — разведать планы противоположного лагеря. Мне помогли залезть на дерево. Я увидела палатки наших противников. В этот момент ветка обломилась, и я упала на землю. Боли я не чувствовала. Но, как только поднялась, ощутила новую информацию. Ясно увидела намерения другого лагеря и то, о чем они тайно договаривались. И дальше уже не теряла этой новой способности, — словно подключалась к радио- и видеоволне, считывала информацию в головах других.

Впрочем, психологический стресс меня никогда не покидал. Вскоре после падения на съемках «Самой последней героини» расстроилась моя личная жизнь — с Винни. Это я его так назвала, соединив его имя — Вениамин и персонажа детской книжки, Винни Пуха. Да и все в его внешности и характере — близорукого человека с лицом и поведением ребенка — напоминало этого трогательного медвежонка. И даже его любовь к выпивке походила на любовь детей к мороженому. Он не мог остановиться и когда, случалось, падал, то говорил весело: «Пух!» Я прозвала его сначала «Пух», потом «Винни». Когда-то, под натиском друзей, я дала слово никогда от него не уходить. Слабым звеном в нашей связке все считали именно меня. А его — нуждающимся в постоянной опеке и моральной поддержке. Почему меня считали слабым звеном? Потому что у меня было много попыток устроить личную жизнь еще до Винни. У него, правда, тоже. Но мужчинам это прощается чаще, чем женщинам. А так как все кандидаты на мою «вторую половинку» не оправдали надежд и оторвались от меня на огромное расстояние, то в Винни я пыталась вложить все неизрасходованное чувство.

Но приобретенный мной дар потребовал взамен и жертвоприношений. Это можно долго объяснять, но если коротко и жестко, — я потеряла интерес к плотским удовольствиям. И что еще любопытнее, испытывала их только в фантазиях, как правило, об уже ушедших людях. Несмотря на то, что мы с Винни перестали быть парой любовников, все равно мы остались парой, которая не могла разъединиться. Вроде двух слипшихся мушек. Это было радостью и мукой, как все настоящее в жизни. Мы жили с ним по соседству, на одной лестничной площадке и каждый вечер бегали друг к другу в гости. Смотрели фильмы, ругали картины и актеров, своих коллег. Делились лекарствами и советами. Играли вместе в одном спектакле, который он поставил по собственной пьесе. Переживали все неудачи и трудности, связанные с этой работой. А так — разошлись.

Но главное потрясшее мою жизнь в последний год событие было связано не с Винни. Я не спасла заболевшую гриппом маму. И стала свидетелем ее угасания в окружении чужих людей в белых халатах. В моем сознании постоянно возникали картины ее последних дней и гораздо более ранних дней ее жизни. Теперь, я находила взаимосвязь ее внезапного ухода с ранним жизненным предательством. Оно поселилось рядом с ней, шло бок о бок, и привело к обрыву ее жизни. И к моей полной растерянности — перед всеобщей слепотой и нашим невниманием друг к другу. К знакам судьбы, которых мы не замечаем. И кто знает, может, поэтому во мне поселилось это загадочное свойство. Словно меня обрекли на особую миссию: сочувствовать и сопереживать тем, кто молча в этом нуждался.

Чтобы сбросить тяжелое впечатление от пережитого, я решила отвлечься чем-то очень реальным. Позвонила Вере Петровне. «Как дела, Вера Петровна?» «На букву «х!» —. без запинки ответила восьмидесятилетняя Вера Петровна. «А что так?» «Да рука стала болеть. Ну, если еще и рука откажет, то не смогу надевать протез! Я же сама его надеваю, уже шестьдесят лет. И нога стала уставать. Шестьдесят лет на одной ноге, ты такое можешь себе представить? Ну ладно про меня, ты как?» «Хорошо, Вера Петровна. Бегаю по делам», — зря сказала «бегаю», тут же подумала я. Но она продолжала бодрым голосом: «Ну, слава Богу, ты позванивай мне. Все-таки через тебя я чувствую маму. Мы же с ней, — она вздохнула, — родные практически люди! Позванивай!» «Конечно. Я и звоню. Ну, держитесь. Целую вас!» «Целую», — ответила она, но тут же, спохватилась: «Подожди, совсем забыла, ты не знаешь, сколько серий в «Цветущем»? Ну, там еще играет эта девочка, как ее… Во всех журналах ее лицо?» «Не знаю, а что?» Ее вопрос, застал меня врасплох. Мы никогда не обсуждали с ней телевизионную продукцию. «Да понимаешь, боюсь, вдруг умру и не узнаю, чем там закончилось», — она тихо хохотнула. Удивившись, что Вера Петровна подсела на сериал, я тем не менее понимала: ее невозможно превратить в зомбизрителя, она смотрит, чтобы отвлечься от боли в одной единственной ноге. И я пообещала. — «Узнаю, сколько серий, позвоню».

После разговора с Верой Петровной, какое-то время лежала, глядя в потолок и смакуя свой вопрос и ее ответ: «Как себя чувствуете?» — «На букву «х!»