Читаем Турне онлайн бесплатно

Я хотел прочесть доклад о новой литературе в Драммене[1]. Я решил именно этим способом добыть себе в высокой степени желательный доход, ибо это не требовало от меня никаких особенных усилий. В один прекрасный летний день сел я в поезд, идущий в этот славный город. Это было в 1886 году.

Я никого не знал в Драммене, и никто меня. Объявление о докладе в газеты я не помещал; но я напечатал раньше летом, будучи при деньгах, пятьсот визитных карточек, и теперь хотел их разослать по отелям, гостиницам и большим магазинам с целью заставить публику обратить внимание на событие. Карточки не совсем удовлетворили моему вкусу, моё имя было напечатано с ошибкой, но при некотором желании можно было признать это моим именем. И, кроме того, моё имя было абсолютно неизвестно, и какая-то ошибка ничего не значила.

Сидя в поезде, я считал своё состояние. Это вовсе не уменьшало моей решимости. Я привык преодолевать затруднения с небольшим количеством денег или совсем без денег. Конечно, я не был настолько богат, чтоб устроить достойное моего тонкого эстетического замысла выступление, но при известной бережливости я мог осуществить его. Только никаких излишеств! Поесть я мог бы, в сумерках пробравшись в какой-нибудь погребок, а остановиться в «номерах для приезжающих» вместо отеля. И какие же ещё у меня расходы?

Я сидел в вагоне и штудировал свой доклад. Я хотел читать об Александре Хьелланне[2].

Мои попутчики, весёлые мужики, ехавшие из Христиании, пили круговую из бутылки; предложили также и мне, но я отказался. Потом они, как подобает пьяному и добродушному народу, делали разные попытки к сближению, но я отклонил и это. Наконец они, по-видимому, поняли из моего поведения и по многочисленным заметкам, которые я делал, что я учёный человек и что голова моя занята, и оставили меня в покое.

Прибыв в Драммен, я вышел из вагона и положил свой саквояж на скамейку. Я хотел оправиться перед городом. Этот саквояж я взял с собой без нужды; я взял его с собой, слыхав, что легче въехать в номера и выехать из них, имея «багаж».

Этот несчастный саквояж из ковровой материи настолько всё-таки обветшал от старости и употребления, что не был достоин даже путешествующего литератора, тем более, что мой тёмно-синий костюм был значительно приличней.

Слуга какого-то отеля с буквами на фуражке подошёл взять мой саквояж.

Я отстранил его. Я объяснил ему, что ещё не выбрал отеля, что в городе мне нужно разыскать некоторых редакторов; что я хочу прочесть доклад о литературе.

Хорошо, но ведь отель мне нужен всё-таки, мне нужно место, где жить? Его отель, без всяких сомнений, лучше всех. Электрические звонки, ванна, кабинет для чтения. Он совсем тут близко, вот по этой улице и потом налево.

Он взял мой саквояж за ручку.

Я не дал его.

Я сам хочу нести свой багаж в отель?

Конечно. Случайно, мне надо идти той же дорогой, как и моему багажу, достаточно повесить его на мизинец, чтоб он следовал за мной.

Тогда слуга посмотрел на меня и понял, что я не из настоящих господ. И пошёл опять к поезду смотреть других пассажиров; но, не найдя никого, вернулся ко мне и снова начал переговоры. В конце концов, он сказал мне, что собственно из-за меня прибыл он на станцию.

Это меняло дело. Он мог быть послан каким-либо комитетом, узнавшим о моём прибытии, может — быть, Союзом рабочих. По-видимому, в Драммене высокая умственная жизнь, сильная потребность в хороших лекциях, весь город в лихорадочном ожидании. Я не мог поручиться, не выше ли стоит в этом отношении Драммен, чем Христиания.

— В таком случае берите, конечно, мой багаж, — сказал я слуге. И мне приходит в голову, что ведь в отеле есть вино. Вино к обеду?

— Вино? Лучших сортов вино.

— Хорошо, можете идти. Я приду позже. Я должен посетить несколько редакций.

Слуга показался мне осведомлённым и в этом, и я спросил его совета:

— Кого из редакторов вы рекомендуете мне? Я не хочу ходить по всем.

— Аренцен самый главный. Приличный господин, все к нему ходят.

Редактора Аренцена, естественно, не оказалось в редакции, но я застал его дома. Я сообщил ему о своём намерении: это литературное предприятие.

Да, но здесь мало восприимчивы к этому. Один шведский студент был здесь в прошлом году и трактовал о вечном мире, но он заплатил свои деньги за это.

— Я хочу говорить о литературе, — сказал я.

— Да, я вполне понял вас, — ответил редактор. — Но я предупреждаю, что и вы заплатите.

Заплачу я! Господин Аренцен был великолепен. Он, быть может, думал, что я путешествую от какой-либо фирмы. Я сказал коротко и ясно:

— Вы не знаете, свободна ли большая зала Союза рабочих?

— Нет, — ответил редактор, — помещение Союза рабочих занято завтра вечером. Под антиспиритические сеансы. Кроме того, там будут обезьяны и дикие звери. Из других помещений могу указать павильон в парке.

— Вы рекомендуете это помещение?

— Это большое помещение, много воздуху.

— Цена?

— Я не знаю этого, но будьте уверены, что очень дёшево. Переговорите с дирекцией.

Я остановился на павильоне в парке. Это подходящее место. Помещения Союзов рабочих по большей части малы и неуютны. Кто в дирекции?

Ходатай[3] Карлсен, скорняк и книготорговец.

Я пошёл по дороге к ходатаю Карлсену. Он жил на даче, я шёл и шёл, и, наконец, дороге настал конец. Я объяснил ему свои намерения и спросил о павильоне в парке. Он, должно быть, как раз подходит для таких изысканных предприятий, как литературные доклады.

Ходатай подумал и закачал годовой.

Нет? Помещение велико? Но разве не жалко было бы отказывать публике за недостатком мест?

Ходатай объяснился точнее. Он советует мне отказаться от всего этого предприятия. Здесь так мало интереса к подобным вещам, один шведский студент также приезжал читать…

— Да, но он читал о вечном мире, — ответил я, — в то время как я хочу говорить о литературе, изящной литературе.

— Кроме того, вы прибыли в неудачное время, — продолжал господин Карлсен. — Как раз объявлено антиспиритическое представление в Союзе рабочих, и потом там обезьяны и дикие звери.

Тут улыбнулся я и посмотрел на этого человека. Он, по-видимому, сознавал, что говорил, и я понял, что он безнадёжен.

— Сколько вам следует за павильон в парке? — спросил я коротко.

— Восемь крон, — ответил он. — Вообще сдача павильона решается в общем собрании дирекции. На днях вы получите ответ, но я думаю, что могу и теперь обещать вам помещение.

Я делаю с быстротой молнии расчёт: два дня ожидания, считаю я, три кроны, парк — восемь, всего одиннадцать; кассиру крона, всего двенадцать. Двадцать четыре слушателя по пятидесяти эре могут покрыть все расходы; остальные одна или две сотни людей, которые захотят прийти, дадут чистую прибыль.

Я согласился. Павильон был снят.

Я нашёл отель и вошёл. Горничная спросила:

— Вам комнату в первом или втором этаже?

Я ответил спокойно и свободно:

— Мне дешёвую комнату, самую дешёвую.

Девушка оглядела меня. Я шутливый господин и для смеха говорю о дешёвых комнатах? Разве не я спрашивал у их слуги про вино к обеду? Или я прикидываюсь таким, чтоб не затруднять гостиницу? — Она раскрыла дверь. Я отступил.

— Комната свободна, — сказала она, — эта комната для вас. Багаж стоит уж здесь. Пожалуйте!

Тут не было никакого отступления, я вошёл. Это был утончённейший салон отеля.

— Где кровать?

— Вот тут диван. Нехорошо стоять здесь кровати, но диван раскладывается на ночь для постели.

Горничная ушла.

Я пришёл в дурное настроение. И тут стоял мой несчастный саквояж, в этой обстановке. И моя обувь так ужасна после длинной прогулки по загородной дороге. Короче говоря, я выругался.

В тот же миг горничная просунула голову в комнату и спросила:

— Что угодно?

Так, я не могу даже облегчить сердца, не созывая толпы слуг!

— Ничего! — ответил я резко. — Я хочу два бутерброда.

Она смотрит на меня.

— Ничего горячего?

— Ничего.

Она поняла. Желудок. Стоит весна. У меня приступ.

Вернувшись с бутербродами, она захватила с собой карту вин. Это дрессированное существо не давало мне покоя целый вечер. Прикажете согреть простыни? Есть ванна, если угодно…

Когда наступило утро, я нервно вскочил и стал одеваться. Я озяб; конечно, чёртов диван был слишком короток и я не выспался. Я позвонил. Никого! Должно быть, было ещё очень рано, я не слышал ни одного звука с улиц и, придя в себя, увидел, что ещё не вполне рассвело.

Я осмотрел комнату; я никогда не видал такой великолепной. Смутная тревога поднималась во мне, и я опять позвонил. Я стоял по щиколотку в мягком ковре и ждал. Теперь меня ограбят до последнего гроша, и ещё может не хватить. Я начал наспех высчитывать, сколько у меня, собственно, денег, но, услышав шаги в коридоре, остановился.

Никто не входил. Шаги в коридоре мне почудились.

Я начал снова считать. В какой ужасной неизвестности я находился! Где теперь эта девушка со своими непрошенными вчерашними услугами? Неужели спала, лентяйка, несмотря на белый день?

Наконец пришла она, полуодетая, в одном платке.

— Вы звонили?

— Я прошу дать мне счёт, — сказал я, — и как можно скорей.

Счёт? Это затруднительная вещь. Мадам ещё спит, только половина третьего. Девушка стояла дико и таращилась на меня. Что за манера так таращиться! Какое ей дело, что я покидаю отель спозаранку?

— Это безразлично, — сказал я. — Сейчас дайте мне счёт, сейчас.

Девушка ушла.

Её не было целую вечность. Особенно усиливалось моё волнение от страха, что комнату станут считать по часам, и я стою и теряю свои деньги в безплодном ожидании. Я не был знаком с тонкостями жизни в отелях и находил разумным этот способ расчёта. Кроме того, над умывальником висел плакат, на котором стояло, что постоялец, не предупредивший об отъезде до шести часов вечера, оплачивает следующий день. Всё это напугало меня и смутило мою голову, привыкшую к изящной литературе.

Наконец девушка постучала в дверь и вошла.

Никогда — нет, никогда я не забуду судьбе этой насмешки! Две кроны и семьдесят эре, это было всё! Пустяк, что дают на чай, что я мог подарить девушке на булавки! Я бросил несколько крон на стол, — ещё одну. Возьмите себе остаток! Пожалуйста, моя милая!

Нужно же было показать умение обращаться. Помимо того, что эта девушка заслуживала благодарности, — эта редкая девушка, сердечный человек, попавший в отель в Драммен, как жертва произвола приезжих. Не родится больше таких женщин, раса их вымерла. Какую заботливость обнаруживала она до самого конца, узнав, что перед ней богач!

— Слуга отнесёт вам багаж.

— Не надо! Не надо! — отвечал я. — Чтоб не делать ей затруднений. Этот саквояж такой пустяк. И притом такой скверный саквояж. Я привык, чтоб он следовал за мной во всех моих литературных турне; я не хочу другого, это моя странность.

Но не помогли объяснения, слуга ждал внизу. Он пронизал взгдядом саквояж, когда я спустился. Ах, как может человек смотреть на саквояж и гореть желанием схватить его!

— Я понесу его, — сказал он.

Но разве я сам не нуждался в остатке денег? Мог я рассчитывать на прибыль от доклада? В виду всего этого, я хотел лично нести саквояж.

И всё-таки он был уже в руках слуги. Этот сверхзаботливый человек как будто не чувствовал труда, не думал о вознаграждении, он нёс саквояж так простодушно, как будто мог пойти на смерть за его владельцем.

— Стой! — вскричал я, останавливаясь. — Куда собственно вы несёте саквояж?

Он улыбнулся.

— Это вам самим решать, — ответил он.

— Это верно, — сказал я. — Это я сам решу. Это вам не по носу.

Я ни за что не хотел, чтоб он шёл дальше за мной; мы проходили мимо «номеров для приезжающих» и погребка, и я тут хотел остановиться. Но я не хотел иметь с собой человека из конкурирующего отеля; я хотел один войти туда.

Я вынул полкроны и дал слуге.

Он протягивал ещё руку.

— Я вчера тоже нёс ваш саквояж, — сказал он.

— Это вам за вчера, — ответил я.

— Я нёс его и сейчас, — настаивал он.

Сатана, он обирал меня!

— Вот и за это, — сказал я, бросая ему ещё полкроны. — И теперь, надеюсь, вы исчезнете.

Слуга ушёл. Но он много раз оглядывался и смотрел на меня.

Я подошёл к скамейке на улице и сел. Было слегка холодно, но, когда солнце поднялось, стало лучше. Я заснул и спал довольно долго; когда я проснулся, люди ходили по улицам, и из труб шёл дым. Тогда я зашёл в погребок и условился с хозяйкой относительно помещения. Я должен был платить полкроны за ночь.

Выждав два дня, я опять отправился за город к ходатаю Карлсену. Он опять убеждал меня отказаться от чтения, но я был твёрд; между прочим, я заплатил уже за напечатание объявления в газете Аренцена о времени, месте и предмете чтения.

Когда я захотел заплатить за помещение, лишая этим себя последних денег, мне сказал господин Карлсен, этот удивительный человек:

— Это вы успеете и после лекции.

Я не понял его и был задет.

— Вы, кажется, думаете, что у меня нет восьми крон?

— Избави Бог! — ответил он. — Но, откровенно говоря, ведь не достоверно ещё, что вам понадобится помещение, и, может быть, вам не надо будет платить.

— Я объявил о докладе, — сказал я.

Он кивнул.

— Это я видел, — ответил он. Минуту спустя спросил он:

— Вы будете говорить, если придёт не более пятидесяти человек?

В глубине я был обижен, но я подумал и сказал, что хотя пятьдесят человек не большое собрание, но я буду говорить.

— А для десятерых вы будете говорить?

Тут я рассмеялся громко.

— Нет, уж простите. Всему есть предел.

Больше мы не говорили об этом, и я заплатил за павильон. Мы начали говорить о литературе. Ходатай представлялся мне не таким безнадёжным, как при первом визите, он был интересующимся человеком, но его мнения казались мне малоценными в сравнении с моими.

Прощаясь, он пожелал мне иметь значительную аудиторию на завтрашнем докладе.

Я пришёл домой, в погребок, исполненный лучших надежд. Всё было теперь готово к сражению. С утра я приговорил человека за полторы кроны обойти город и рассеять мои пятьсот визитных карточек; событие было теперь известно во всех домах и лачугах.

Я пришёл в возвышенное настроение. Мысль о важном предстоящем мне событии делала мне неприятным погребок с его грубой публикой. Всем хотелось знать, кто я и зачем я тут. Хозяйка, сидя за прилавком, объясняла, что я учёный человек, учусь и пишу целый день, и благодаря ей меня не замучили расспросами. Она оказала мне большую услугу. Народ, собиравшийся в это место, был в блузах с короткими рукавами, рабочий народ, голодный, забегавший в погребок перехватить чашку горячего кофе или кусок хлеба с маслом и сыром. Иногда они становились невежливыми и грубили хозяйке за сухари, слишком сухие, или яйца, слишком мелкие. Услышав, что я хочу читать в парковом павильоне, они осведомились о цене билета; некоторые выражали желание послушать моё чтение, но полкроны было слишком много, и они начали торговаться со мной из-за цены. Я решил не умалять своего достоинства перед этими людьми; им не хватало образования.