Читаем Цветы онлайн бесплатно
Это случилось в первую целинную весну, когда Настеньку Светлову избрали комсоргом девятого класса. Настеньке шел семнадцатый год, мир казался ей прекрасным, и все в жизни было для нее нипочем. Новые обязанности не сделали Настеньку более степенной и сдержанной, как это бывает в подобных случаях. Нет, с той же непосредственностью и горячностью, с какой раньше увлекала подруг на девчоночьи дела, она носилась теперь во время перемен по школе, «утрясала» различные комсомольские вопросы, «прорабатывала» на собраниях нарушителей дисциплины и выступала на тематических вечерах.
С малых лет Настенька привыкла быть в коллективе, на людях: участвовала в художественной самодеятельности, приветствовала партийные конференции от имени школьников города, преподносила цветы приезжающим иногда иностранцам или знатным людям. И вечно ее обуревали какие-нибудь новые идеи и начинания: то она увлекалась шахматами, то краеведением, то вдруг взялась сочинять стихи и записалась в школьный литературный кружок.
О целине Настенька узнала не только из газет и радиопередач, но и от своей матери, от соседей и школьных учителей, которые только и говорили теперь об этом. Она жила в небольшом городе, все улицы которого вели в степь, и там через несколько недель должны были поднимать целину. Как это будет происходить, никто еще толком не знал, но все жили предчувствием чего-то невиданного, великого и волнующего. Стоит ли говорить, что это чувство захватило и Настеньку?
В тот день после уроков вместе с другими активистами ее вызвали в горком комсомола и объявили, что ночью в город прибывает первый эшелон с целинниками с Украины, что они проведут в городе несколько дней, будут жить в клубе мелькомбината, а потом на тракторах и машинах выедут в степь, к месту своего будущего совхоза, что их нужно встретить как следует и что Настя Светлова должна выступить на вокзале от имени учащихся.
Настенька сначала оробела, ведь она никогда еще не приветствовала героев-целинников, но вскоре к ней вернулась обычная самоуверенность, и она тут же принялась сочинять приветственную речь. Она скажет, что молодежь Казахстана встречает комсомольцев Украины, как дорогих гостей, что она, Настя Светлова, желает им счастья и успехов на новых землях, что на свете нет ничего дороже, чем Дружба и братство советских людей...
Из горкома она направилась прямо к своей подруге Кате Горбуновой.
Был конец марта, свирепый ветер, редко затихавший в этих местах, бросал в лицо колючий снег. Дома стояли в сугробах, с нахлобученными на окна белыми шапками. Но Настенька не чувствовала холода. Она почти бежала, ей хотелось поскорее поделиться с подругой новостью.
Дверь в Катином доме пропела веселым дискантом и тут же захлопнулась за девушкой. Люди в городе берегли тепло, и поэтому во всех домах двери зимой открывались с трудом: к ним через блоки были подвешены гири, камни, обрубки рельсов.
Вместе с клубами морозного воздуха Настенька ворвалась в комнату, сдернула пуховый платок и с ходу выпалила:
— Катька! Я сейчас была в горкоме комсомола. Ты знаешь, сегодня ночью они приезжают. Поезд приходит в три часа.
И только тут подула на свои окоченевшие пальцы, осторожно потирая ладони.
— Кто приезжает? — спросила Катя, отрываясь от книги, лежащей у нее на коленях. Она сидела на диванчике, поджав под себя ноги и кутаясь в теплую вязаную кофту.
— Целинники! С Украины. Двести шестьдесят человек. Они будут жить в клубе мелькомбината, а потом поедут в степь. Мне поручено приветствовать их. Вот.
Настенька с маху бухнулась на диван, рядом с Катей. Курносое, в мелких веснушках лицо ее пылало от возбуждения и мороза, на длинных ресницах таял иней.
— Да? Интересно... — равнодушно протянула Катя. В больших сонных глазах ее не отразилось ничего, кроме обычного любопытства.
— Катька! — возмутилась Настенька. — Как ты можешь говорить так спокойно? Нужно же встретить их как следует, собраться всем на вокзале...
— Все придут, чего ты волнуешься? — лениво уверила Катя и поднесла к близоруким глазам книгу.
— Брось читать! — закричала Настенька, вырвала из рук подруги книгу и кинула на стол. — Как встречать будем?.. Цветы бы преподнести, а?
— Какие цветы? Оранжереи в городе нет, где ты их возьмешь?
Катя поднялась с диванчика, встала у окна и сердито прислонилась лбом к холодному стеклу. Настенька тоже подошла к окну — маленькая, подвижная, с твердой походкой.
Девушки несколько минут рассматривали причудливые узоры на стекле. Тут были и листья папоротника, и мохнатые ветви, и замысловатые цветы.
— Нет, мы должны обязательно преподнести цветы! — решительно сказала Настенька. — Ты думаешь, им легко? А едут. Нет, только цветы.
— Ну и попросим их у Деда Мороза, — усмехнулась Катя.
Она была старше Настеньки на полгода и относилась немного снисходительно к своей подруге, которая вечно что-нибудь выдумывала. Кроме того, она была девушкой застенчивой, тихой, и ей всегда хотелось жить как-то попроще и поскромнее.
— А ты не смейся! — горячо возразила Настенька, хотя и понимала, что подруга нисколько не смеется, а так, еще не расшевелилась. — Хотя бы у Деда Мороза.
— Ну и попроси... — покорно проговорила Катя и лениво потянулась, хрустнув суставами пальцев. Всю ночь она читала «Королеву Марго» и сейчас действительно хотела спать.
— Катька, не спи! — разозлилась Настенька. — Надо же что-нибудь предпринимать, бесчувственный ты человек!
Катя прыснула от смеха. Нет, эта Настенька положительно ненормальная. Разве она, Катя Горбунова, не понимает, что комсомольцев с Украины хорошо бы встретить с цветами? Но их нет! При чем же тут бесчувственный человек?
В Катином доме всегда было чисто, уютно и немного скучно: строгая мать ревниво блюла порядок. Предметом особой ее страсти был куст олеандра, росший в большой деревянной кадке. К тому времени олеандр уже цвел. Розовые пышные шапки цветов чуть покачивались на тонких гибких стеблях, источая пряный аромат.
— Гляди-ка, цветет, — проговорила Катя. — Мать всю зиму ухаживала, вот и цветет...
— А у нас герань распустилась, — подхватила Настенька, — алая-алая, ну, прямо как кровь! И у Капустиных тоже, и у Веры Сидоровой, — она вдруг смолкла и всплеснула руками: — Идея! У меня идея!..
— Какая? — насторожилась Катя.
— Пойти по домам и попросить по комнатному цветку. Кто что сможет, то и даст. Вот и соберем букет.
— Да?! — заволновалась Катя. Настины идеи ее всегда в конце концов покоряли, и она делала так, как хотела подружка. — Только вот соберем ли? Пожалеют...
— Не пожалеют! — уверенно заявила Настенька.— Ты понимаешь...
— Я-то понимаю, а вот другие... Мама всю зиму ждала, когда олеандр зацветет...
— Ну, знаешь... — горячо заговорила Настенька.— Разве они не оставили у себя на Украине и цветы и сады, да еще какие? Неужели жалко будет для них по одному цветочку? Только по одному! Вот хотя бы твоей матери. А ну, давай спросим у нее.
— А чего спрашивать? — решительно сказала Катя.
Она взяла ножницы и бесстрашно отстригла один цветок. Вздрогнул и замер стебель. Катя зажмурилась и срезала второй. Две пышные розовые шапки горделиво покачивались в ее руке.
Подруги оделись и вышли на улицу. Синеватые сумерки уже опускались над городом.
— С кого начнем? — спросила Катя.
— Пойдем к Серафиме Ивановне, — сказала Настенька. — Она не откажет, — и, пряча под шубкой драгоценную ношу, завернутую в газету, Настенька устремилась вперед, увлекая за собой подругу.
Душа у нее звенела, и все существо было преис-' полнено такой гордости, что она с искренним сожалением посматривала на прохожих, которые и не подозревали, какое важное событие остается для них неведомым. Маленькая и кругленькая, она катилась как колобок впереди Кати, косолапо вышагивающей в своих больших подшитых валенках.
Серафима Ивановна, известная в городе портниха, была общительной, ласковой и сердобольной женщиной. Она вечно что-нибудь советовала, громко сочувствовала чужому горю и никому ни в чем не возражала. Девушки двинулись прямо к ней, зная, что у нее все подоконники заставлены цветами.
Портниха жила в старинном деревянном доме с вы. соким крыльцом и окнами с глухими тяжелыми ставнями.
Она пригласила девушек в комнату, усадила на мягкую кушетку и сразу же заулыбалась, затараторила, отложив шитье. От обилия цветов у Настеньки захватило дух. Тут были и строгие фикусы, и бледные чайные розы, и яркие фуксии с фарфоровыми, точно неживыми, колокольчиками цветов. Комната напоминала оранжерею.
— Ну, давайте, давайте показывайте, что вы там принесли, — сказала Серафима Ивановна, кивая на газетный сверток. — Что вам сшить, девочки? Летние платья?
— Нет, — смущенно ответила Настенька. — От имени комсомольцев и молодежи города мы просим вас, Серафима Ивановна, подарить для общего дела несколько комнатных цветов.
— Цветов? — удивилась портниха. — Для какого же это общего дела?
— Сегодня ночью прибывает первый эшелон комсомольцев с Украины. Они будут жить в клубе мелькомбината, а потом на тракторах и машинах выедут дальше. Мы решили собрать для них букет живых цветов.
— Ах, вот как! — воскликнула портниха и вся просияла. •— Это очень мило! И много вы уже насобирали?
— Мы к вам к первым...
Она насторожилась, как птица, потом засуетилась, переходя от цветка к цветку и ласково поглаживая их пальцами.
— Так как же, Серафима Ивановна? — нетерпеливо спросила Настенька. Катя сидела молча, предоставив подружке право вести дипломатические переговоры.
— Что как? — переспросила портниха, с упоением вдыхая горьковатый, резкий запах герани, кокетливо распустившей свои узорчатые листья.
— Насчет цветов, — напомнила Настенька.
— Ах, да! — очнулась Серафима Ивановна. — Я понимаю, понимаю! — она сокрушенно вздохнула и очень вежливо сказала: — Только извините, я не могу.
— Почему? —в один голос спросили Настенька и Катя.
— Видите ли, девочки. Эти цветы... Я ухаживаю за ними всю жизнь. И вдруг — погубить? Что вы, милые?
Задыхаясь от гнева, Настенька стремительно поднялась с кушетки:
— Но ведь это же для комсомольцев! Они на целину приезжают. А вы...
— Я понимаю, все понимаю, девочки, — ласково проговорила портниха.— Но что получится? Загубите вы цветы, подарите их комсомольцам, а на второй день они выбросят ваш букетик, потому что он завянет. Зачем это?
— Прощайте, — холодно сказала Катя и потянула за собой Настеньку, ошеломленную жадностью портнихи.
Дверь захлопнулась за ними мгновенно, больно ударив Настеньку, и девушке показалось, что она получила пощечину.
— Вот тебе и Серафима Ивановна... Индивидуалистка чертова!
— Ну ладно, чего ты расстраиваешься? — протянула Катя. — У других найдем, подумаешь?
Несколько минут они шагали молча, раздосадованные и огорченные первой неудачей.
— Зайдем? — нерешительно предложила Настенька, останавливаясь у низкого саманного домика с подслеповатым окошком. Здесь жили мать и сын Нуртаевы. Сын работал на железной дороге, а мать торговала на базаре молоком.
— Сюда? Ну давай... — согласилась Катя. — Только иди одна, а я постою на улице.
Настенька отворила скрипучую дверь с болтающимся на канате кирпичом и очутилась в полутемной комнате, добрую половину которой занимала плита.
— Мир дому сему! — громко сказала девушка, неизвестно зачем сбиваясь на торжественный тон.
— А, Настасья!.. Здравствуй, Настасья, — ответила Мурхаба Нуртаева, смуглая костлявая старуха с лицом неподвижным, как маска. До прихода Настеньки она возилась около плиты и сейчас бросила все дела и смотрела на девушку своими немигающими глазами, по выражению которых трудно был понять, рада она приходу гостьи или нет.
Настенька всегда терялась, когда видела такое безразличие и неопределенное отношение к себе, и потому довольно путано объяснила цель своего прихода.
— Ты много сказала, но я мало поняла, — ответила Мурхаба. — Повтори еще раз.
Настенька снова объяснила, зачем она пришла, и умолкла на полуслове, с робостью и надеждой посмотрев на старуху.
Та выслушала внимательно, помолчала с минуту и уклончиво проговорила:
— Хорошее дело ты задумала, помогают ли тебе люди?
— Помогают, — неуверенно ответила Настенька.
— Кто? — допытывалась старуха.
— Ну кто... все! — выпалила девушка и покраснела оттого, что пришлось солгать. — А вы поможем те? — нетерпеливо спросила она и опять заблудилась в догадках: то ли жалко старухе цветы, то ли нет?
— Погоди, я еще не все сказала,— спокойно ответила Мурхаба. — У меня только один цветок, — и она указала твердым коричневым пальцем на единственный цветок, стоящий на подоконнике. Это был ванька мокрый, скромный, немного смешной цветок с водянистым стеблем и красными огоньками лепестков, почему-то сразу понравившийся Настеньке.
— Ну и что же? — спросила она, напряжение всматриваясь в неподвижное лицо старухи*
— У меня только один цветок, — повторила та.— Понимаешь?
— Значит, не дадите? — упавшим голосом спросила Настенька.
Мурхаба снова склонилась над плитой, давая понять, что разговор окончен.
— Эх вы, — презрительно проговорила Настенька. — А еще сын у вас комсомолец... Неужели ему за вас не будет стыдно?
Старуха порывисто подняла голову, гнев исказил ее лицо.
— Жунус не обидится на меня! Он только спасибо скажет!
— Спасибо!.. — передразнила Настенька, в сердцах хлопнула дверью и вышла на улицу.
Ей хотелось плакать.
— Ну как? — спросила поджидавшая ее Катя.
— Никак! — отрезала Настенька. — Пошли к другим.
Несмотря на первые неудачи, она была полна решимости. Катя, подавленная и притихшая, покорно следовала за нею.
Вскоре девушки уже входили к Вере Сидоровой, потом к Капустиным, к другим знакомым. Их приглашали в комнаты, расспрашивали, разглядывали два единственных цветка. И все, будто сговорившись, отказывали, да, отказывали под разными предлогами: то, видите ли, жена не может решиться без мужа, то цветы могут замерзнуть, а то и просто так, без всяких предлогов.
А инспектор по кадрам Михаил Матвеевич Безденежных, любивший при случае «пофилософствовать», пустился с Настенькой в длинный разговор:
— А скажи, голубушка, и большой митинг вы затеяли на вокзале?
— Большой!
— И сколько же будет выступать ораторов?
— Пять человек, — ответила Настенька, разглядывая на стене картину Шишкина «Утро в сосновом лесу».
— И это на сорокаградусном морозе?
— А что? — вспылила Настенька, не выдержав допроса. — Ну и что из этого?
— Насть, не надо, Насть... — тихо попросила Катя, но Настенька посмотрела на нее такими гневными глазами, что та прикусила язык.
— Ну и что из этого? — повторила она, с вызовом обернувшись к въедливому инспектору.
— Да ты погоди, не ершись, — досадливо остановил ее Михаил Матвеевич. — А известно ли тебе, как будут устроены новоселы в клубе мелькомбината? На чем они будут спать, как питаться, то да се?
— Не знаю, — призналась Настенька.
— Вот видишь, — усмехнулся Михаил Матвеевич.— Речи произносить мы все мастера. А как настоящую чуткость проявить к кадрам, так «не знаю»... Одними цветочками нам от новоселов не отделаться, голубушка. «Зри в корень», как сказал Козьма Прутков, — и он начал куда-то собираться, а Настенька и Катя, пристыженные и оскорбленные, ушли не солоно хлебавши.
