Читаем Цвет тишины онлайн бесплатно

***

Я немножко прибавила стран и городов на карту мира. Наряду с вымышленными городами и странами упоминаются реальные географические объекты. Так задумано. Прошу не судить строго.

Все персонажи и события вымышлены, а совпадения случайны.

***

Ла’а и Лумиукко – это два штата одной страны.

Национальный язык – английский.

Вердель находится в Ан-Лодалии.

Национальный язык – итальянский.

Маатальви находится недалеко от Лумиукко.

***

Эпизоды, помеченные знаком ***, повествуют о событиях настоящего.

Эпизоды, помеченные знаком ///, повествуют о событиях прошлого.

***

В тексте присутствует…

В общем, в тексте много чего присутствует.

Если что – я предупреждала.

***

Море никуда не денется.

Его вели по холодному пустому вестибюлю. Шаги наслаивались многоступенчатым амфитеатром эха, отчего гудело в ушах. Несколько рядов металлических стульев с сидушками, обитыми серым дерматином. Белый свет потолочных светильников, белый пол и белые стены. Смешение больничных запахов: хлора, спирта, озонатора. От этих запахов кружилась голова и тошнило.

Мимо проходили люди в белом, сливались в размазанные диффузные силуэты. Мир крошился на нарезку из размытых кадров, снятых на цветущую линзу, в расфокусе и с плоским верхним светом. Его трясло, ноги не слушались. Больше всего на свете он хотел отсюда сбежать.

Его сопровождали двое из службы опеки и психолог из социальной службы. Около стойки стояли полицейский и психотерапевт. Полицейский вооружен. На психотерапевте дежурная улыбка, а взгляд пристальный, сквозной, как пулевое навылет.

Он едва сдержался, чтобы не захохотать в голос.

Табельное оружие оказалось намного тяжелее, чем он представлял.

Кто-то в темном шуршал бумагами у края информационной стойки, в подвижном полумраке. Низкий ключ. Вдоль окон, по залитому до пересвета пятну, шел кто-то в белом. Высокий ключ. Пока служащие разговаривали около стойки регистрации, он подпирал спиной стену и рассматривал собственные кеды. Эти кеды появились случайно, перед самым отъездом. Так получилось, что у него не оказалось летней обуви, и они просто зашли с отцом в первый попавшийся магазин одежды. Просто синие кеды. Синие кеды. Просто кеды. Кеды-кеды-кеды.

Все будет хорошо.

Его повели по лестнице на второй этаж. Лестницу заливал бело-голубой свет, будто под светофильтром. Размытые тени наползали друг на друга эффектом боке. Эхом наслаивались шаги – за спиной, сбоку, впереди. Справа только перила, и пустота – синяя диффузная пустота, в которой никого нет. Он перегнулся через перила, чтобы посмотреть вниз, в никуда. На плечо тут же легла чья-то ладонь.

– Пойдем дальше.

Психотерапевта он узнал по голосу, на него даже не посмотрел. Шел с ними. Без вариантов. Белые силуэты вокруг него раскачивались на фоне света, контуры едва различимы.

В коридоре наливной пол отражал потолочные люминесцентные лампы. Белые стены давили на нервы. На каждой закрытой двери висела табличка с именем. Редкие люди в синем проходили беззвучными шагами, безликие и безучастные. После них оставался только тошнотный флер дезинфектора. Тишина разрывалась звуками, била по ушам. Бил под дых запах медикаментов вперемешку с дезинфекторами. Опять начало тошнить. Заложило уши. Так бывает, когда еще немного – и вырубишься.

Коридоры, кабинеты, люди в белом и синем. Вопросы, уколы, тычки и шелест бумаг, шелест голосов. Он закрыл глаза – и услышал шелест ветра.

Он на вершине сопки, дует ветер, и лес внизу – как на ладони. Он не слышит собственных слов, но все равно кричит – кричит ветру и лесу о том, как ему хорошо. Они забираются сюда каждую весну, и он привязывает новую ленточку к ветке сосны. Они развеваются на ветру, шелестят, словно листья, и пестрят, словно дикие полевые цветы. Они выцветают за лето, обтрепываются за зиму, и весной он вешает новую, яркую, сочную, и загадывает желание. Он так делает каждый раз, и завязывает ленту на тройной узел. В то лето он еще не знает, что некоторым желаниям не суждено сбыться. Как ни мечтай.

Отец сидит на камне и всматривается в военный бинокль. Когда он машет ему рукой, отец машет в ответ и жестом зовет подойти, передает бинокль.

– На два часа, большой пестрый дятел.

Он смотрит в указанном направлении. Листья, ветки, свет и тень. Замечает не сразу. А потом да, видит. Крупная птица, пестрое, черно-белое оперение, яркая, алая шапочка.

– Красивый какой…

Он бы достал фотоаппарат, он в рюкзаке, но на таком расстоянии нужно снимать на трехсотый телевик, а на тушку накручен обычный штатник. Оставалось только рассматривать птицу в бинокль.

– Они добывают насекомых из-под коры дерева с помощью клюва. А опираются на хвост. Иногда они находят консервные банки и стучат в них клювом, чтобы позвать других дятлов. Селятся чаще всего в дуплах мертвых деревьев.

Босой, он сидел на кушетке, свесив ноги. Вопросы, уколы, тычки. Звон в ушах. Ноги все были в мозолях от долгой ходьбы. Они обошли за эти пару месяцев весь город, и в нем еще по-прежнему осталось столько неоткрытых, новых мест. Он отснял несколько пленок – в основном, слайды. Это был город пышных парков, красивых старых домов, узких улочек, где разноцветные фиалки в кадках стояли прямо на тротуарах, а тени лежали то синие, то сиреневые, то зеленые.

Он не проявил их. Собирался наскоро, не взял с собой ни одной отснятой пленки. Там, на них был мир, который потрескался кракелюрой, расползся от сырости и выцвел.

Он и фотоаппарат-то кинул в рюкзак не для того, чтобы снова снимать. Он вообще больше не хотел брать его в руки. Отраженный свет, который мы видим, который остается на пленке. Пойманный в плен миг, приправленный вечностью – жестоко, прекрасно, бессмысленно. В тот день он ненавидел фотографию. Ненавидел фотоискусство. И ненавидел мир, до которого не мог дотянуться.

Он ждал на лавочке в коридоре, около двери в кабинет. У окна стоял Фольквэр Штайн из службы опеки, смотрел куда-то вдаль, но не уходил далеко. Где-то в дальней части коридоров хлопнула дверь, зашуршали тихие шаги. Эхо, наслаиваясь, становилось громче. Силуэты людей качались, проплывая мимо – один в белом, другой в темном, они размеренно удалялись, уходили прочь, пока не исчезли за дверью в конце коридора. Он прислушивался, но они шли молча, отчего на мгновение показалось, что мир лишился не только цвета, но и звука. Белое и серое, других цветов не осталось. Монохромное, гнетущее безразличие, вытравленное до стерильности.

Он закрыл глаза. Перед ним – сопки, холмы, лес. Он смотрит в военный бинокль в указанном направлении. Листья, ветки, свет и тень.

Никого. Он остался один. Птицы не поют. Кругом тихо, и от этой тишины до боли звенит в ушах. Он закрывает голову руками. Затыкает уши, зажмуривается.

Его трясет. Его трясут.

Его трясут за плечи.

– Ты слышишь меня? – спросил кто-то. – Тебе плохо?

С кем они разговаривали? Кто это сказал?

Он поднял голову. По глазам ударил нервный, выбеленный свет. Перед ним на корточках сидел врач, на плечах лежали тяжелые ладони Фольквэра.

– Тахти, что-то случилось? Голова кружится?

Он покачал головой.

– Я просто устал.

Рядом с лавочкой на полу разложили фельдшерскую аптечку. От одного ее вида снова начало трясти. Врач взял в руки его ладонь, прижал пальцами запястье.

– Не надо, – попросил он одними губами. – Пожалуйста.

– Не волнуйся, – сказал Фольквэр откуда-то из-за спины. – Все будет хорошо.

***

Лумиукко – небольшой городок на острове среди шхер. Девять месяцев в году он зарыт под снегом, а ветра дуют такие, что способны оторвать уши лошадям. Зимой солнце здесь не всходит, летом – не заходит. Впрочем, чаще всего небо в любом случае затянуто тучами, так что солнце и не видно, видно только серое небо.

С неба время от времени идет то, что местные называют «снеждь» – липкая ледяная смесь дождя со снегом, которая летит горизонтально, прямо в лицо. Лето продолжается три недели. Это пора лихорадочного цветения, жужжания и воркования. Все эти три недели остров не спит, словно пытается изо всех сил наверстать упущенное и пободрствовать впрок, пока не вернулась вечная зима с ее серостью и темнотой. Все остальное время здесь бывает две погоды: «грязь подсохла» и «грязь подмерзла».

Серые панельные дома от ветра и снега сделались еще серее, идею покрасить дома в разные цвета забраковали, так что город дремал в бесконечной серости. Местные были люди хмурые и суровые. Брови вечно сдвигали на переносице, смотрели волком. Но вкалывали дай боже. Гудели, жаловались, бурчали, но каждое утро притаскивались на работу.

Города в шхерах отрезаны от всего мира. В лодках, уходящих из Лумиукко, всегда больше народу, чем в лодках, которые к нему идут. Потому что все стараются уехать куда-нибудь, где повеселее. И где зарплата повыше.

Киноклуб закрыли, цены в продуктовом задрали, количество рейсов на материк сократили. А потом удивлялись, почему это люди страдают от депрессии, хронической усталости и навязчивого желания совершить самоубийство. Поди почувствуй себя нормально, когда кругом – полумрак и низкое серое небо, в рожу летит снеждь, грязь не подсохла, ботинки промокли, а до лета еще четыре месяца.

Все кругом вечно меняется. Цены растут, штаты сокращаются, киноклубы закрываются, дома продаются. Некоторые юноши попадают в непростые ситуации. Зато на погоду здесь можно положиться.

Обычно как говорят? Непредсказуем, как погода. Ждать у моря погоды. Так вот. Ждать погоды здесь было не нужно. Не солнечной погоды, а вообще погоды. Какой-либо. Погода здесь была надежней всего остального. Надежней даже инфляции. Каждый день смотришь в окно и видишь мрачную серость. Каждый день.

Каждый.

День.

Недавно в городе построили храм, который был не совсем храм. В нем велись все те же службы, но он был больше похож на кокон, чем на храм. И снаружи напоминал арт-объект в духе минимализма – и еще напоминал яйцо. А еще при храме был организован центр психологической помощи. Потому что в Лумиукко без психологической помощи никуда. Люди так и шли туда – жаловаться на погоду, на серость и отсутствие сил. Так центр психологической помощи потихоньку превратился в клуб поклонников гидрометцентра.

Священником в этом храме служила женщина по имени Нана Тапиовара. Она носила короткую стрижку-ежик, джинсы и красные кеды. Это она встретила Тахти, когда его привез Фольквэр. Втроем они сидели в просторном зале центра психологической помощи. С виду он больше напоминал антикафе – столы и стулья из «Икеи», свободный доступ к чаю и печенькам, тихая музыка. Единственное отличие – никакой поминутной тарификации. Сиди и пей чай, сколько влезет. В некоторых влезали литры чая, но наша история не про них.

Тахти приехал как раз тогда, когда «грязь подмерзла». Люди шли по городу в шубах и длинных пальто. Они посматривали на парня и пожимали плечами. Ну еще бы.

На парне были летние джинсы и ветровка.

Это были самые теплые его вещи. Но скажи он кому об этом, местные бы его бы не поняли.

Но в том-то и дело. Тахти не был местным.

***

Тахти встретила священнослужительница в джинсах и красных кедах. Спокойная и грациозная, она напоминала пантеру. У нее была короткая стрижка, а глаза оказались глубокие, темно-синие. Ее звали Нана Тапиовара. Она заправляла всем в кирхе, больше похожей на кокон, чем на храм.

– Проходи, – сказала она. – Садись.

Они зашли в просторную комнату с большими окнами. Вдоль окна снаружи росли кустарники, снег запорошил их, сделав белыми. Дальше тянулась узкая улица с магазинчиком, следом – крохотный сквер. В комнате вдоль окна стояли столики, они сели за один из них.

На столе уютно расставили чашки с чаем с лимоном и плоское печенье в виде цветочков. Это пепаркакор, но в тот день Тахти этого слова еще не знал. Фольквэр, которого назначили его сопровождающим от службы опеки, протянул Нане папку с бумагами. Она положила ее на стол, не открывая.

Чай оказался сладким, заварка побледнела от лимонной кислоты.

– Не стесняйся, – сказала Нана.

Она подвинула в его сторону блюдо с печеньем. Руки у нее были жилистые, с аккуратными короткими ногтями.

– Спасибо.

Голос съехал в хрип, и он не узнал сам себя. Руки все еще были содраны, болячки не прошли, и он натянул рукава до самых пальцев. Чтобы не отвечать на вопросы. Хотя все и так все знали.

Пока он пил чай, ему удалось немного согреться. Печенье было как печенье, хрусткое, твердое, горьковатое. Жевать все еще было больно, хотя кровоподтек почти сошел. Несколько дней назад он был темного лилового цвета. Сейчас лиловый побледнел, по краям стал вообще желтым.

Фольквэр разговаривал с Наной, Тахти смотрел в окно. Прямо перед окном росла раскидистая ель, лапы запорошил снег. На улице давно стояла глубокая ночь, хотя часы показывали всего пять часов вечера. Вокруг кирхи горели фонари, территория выглядела чистой и ухоженной. Кусты высажены по линеечке, тропки ровные, ни соринки. Из-за контраста света и закрывающей обзор ели рассмотреть улицу было почти невозможно. Видно было только, что здания на соседней улице подсвечены.

Пока они разговаривали, у Тахти напрочь замерзли ноги. На Фольквэре были ботинки на меху. На Тахти – летние кеды.

Нана позвала его по имени и улыбнулась мягкой, успокаивающей улыбкой, от которой стало только хуже и тревожнее. Она взялась рассказывать о том, что с завтрашнего дня он будет жить в доме у человека по имени Сиггѝ Паймен.

– У него небольшая ферма за городом, поселок называется Маатальви. Тебе там понравится. Сигги – наш сертифицированный представитель, так что там с тобой все будет хорошо. А с понедельника пойдешь на курсы. Чтобы подготовиться к поступлению в институт. Здесь, в городе. От дома Сигги до города ходит автобус. Я завтра покажу тебе, где остановка.

– Хорошо, – его голос звучал надрывным шепотом. – Спасибо.

– А сегодня переночуешь у меня дома. Поедем завтра днем. Я отвезу тебя.

Фольквэр уехал практически сразу. Они немного поговорили с Наной. Вернее, как поговорили. Она говорила, Тахти слушал. Она рассказывала про кирху, про центр психологической помощи, которым заведует. Говорила, сколько людей удалось спасти от депрессии и попыток суицида. Она говорила, что он всегда может приходить сюда, что бы ни было. Как будто от этого ему могло стать легче.

На улице холодный воздух набросился со всех сторон, и его сразу начало трясти. Она надела черный пуховик с меховой оторочкой на капюшоне, митенки и полусапоги на меху. На Тахти были только ветровка поверх двух хлопковых свитеров, летние джинсы и кеды на легкий носок. Он спрятал руки в карманы ветровки.

– Тебе не холодно? – спросила Нана.

– Нет, не холодно, – соврал он.

– Ты очень легко одет, – сказала Нана. – Так не годится.

Как будто у него были теплые вещи. Как будто он просто так их не надел.