Читаем Цурюк онлайн бесплатно

— Не признал — богатым буду! — Владимир Ильич, внутренне сжавшись в точку и попытавшись сделаться невидимым, уже совсем было прошмыгнул мимо харизматичного одноклассника. Где там!

Сульфат только делал вид, что поглощён перешучиваньем с ментами. В последний миг его мясистый взгляд по-хозяйски выцепил проходимца из толпы и словно приморозил к мозаичным плитам вестибюля музея.

— Ну, вот и ты, наконец! А то звоню, понимаешь, звоню — а мне всё: «Абонент не абонент»… Нехорошо, понимаешь.

Левин забормотал в оправдание какую-то ересь насчёт сломанного зарядного устройства и неверного pin-кода — скажи он правду, она бы только пуще напрягла сановного собеседника. В его прочном увесистом мирке государственной безопасности мобилы не исчезают в никуда из запертой квартиры…

Честно признаться, дематериализация старенькой «Нокии» не особо огорчила владельца — по той простой причине, что он давно не ждал от телефонных звонков ничего доброго. Все друзья к сорока семи растворились в потоке времени: кто пошустрей — зацепились в суетных столицах, остальные по одному откочевали вниз по реке к предкам, в Края счастливой охоты… Полгода тому Левин, с похмелья прибираясь в столе, перелистал записную книжку — и выкинул её в мусоропровод.

С тех пор он окончательно застрял в щели между мирами — не востребованный ни жизнью, ни смертью. Минимальный оклад музейного работника с каждым годом воздвигал всё больше прозрачных, но непроницаемых препон между Ильичом и обществом потребления, и мечта о платной операции за границей давно сменилась столь же нереальной грёзой о ловкой трости чёрного дерева, виденной в лавке старьёвщика Оси Пикселя под кучерявой вывеской «Антик — Рось». Сложный перелом голеностопа Левин получил в девяносто седьмом на соревнованиях по скалолазанию — а через полгода его бросила Инесса, весьма кстати повстречав безобразно богатого и здорового шведа-горнолыжника. Он честно отправился в храм и поставил свечку за здравие бывшей половины: «Пусть мне будет плохо, лишь бы ей счастье»…

Дальше всё покатилось вниз лавинообразно, и вскоре Левин окончательно позиционировал себя, как «профессионального неудачника». В принципе, первые звоночки подмечал и раньше: в эпоху очередей на нём неизменно заканчивался любой самый бросовый товар, включая кефир и носки. Позже — на самую важную встречу всякий раз опаздывал по нелепейшей из причин. Дальше хуже — стоило сунуться в какое-нибудь перспективное предприятие — и максимум через месяц проект сдувался. Он изучил всю литературу по парапсихологии и восточной эзотерике, и лишний раз уверился, что с его кармой лажа.

Было дело, Ильич грешил даже на своё одиозное ФИО, которым задразнили ещё с детсада (отдельное мерси родителям-ортодоксам.) Пока, наконец, не плюнул на себя окончательно — и не затаился в своих пыльных запасниках среди стеллажей и паутины. На макароны и портвейн покуда хватало — хотя коммунальщики уже грозились службой судебных приставал и выселением из родимой хрущобы за долги…

Плевать — чем хуже, тем лучше! Вопрос сейчас в другом — с какого перепугу занесло в музей этого свинорылого архангела? Краеведение ведь явно не его епархия.

— Выставка у вас занятная, — словно считал его мысли одноклассник. — «Предметы языческих культов К. области». Я давно интересуюсь. Помнишь, как с тобой пацанами в городище лазали?

Левин помнил — такое и по приговору суда хер забудешь. В пятнадцать лет визит в Нему стоил ему первой седой пряди на виске. Сульфат тогда обгадился и долго стирал в ручье штаны — но об этом сейчас вряд ли стоило…

— По службе интересуетесь, или приватно?

— Да расслабься ты, Ильич! — радушно хлопнул его по плечу полкан. — С каких это пор мы с одноклассниками на «вы»? Пойдём лучше, пройдёмся — глянь, как распогодилось! Как говорит народ — займи, да выпей!

«Счас наберусь наглости — и займу у тебя пятьсот рублей!» — криво ухмыльнулся в воротник Левин, натягивая ветхий плащ. «Терять всё равно нечего… На цепи не заработали…». 

Пройдя мимо памятника народному террористу Степану Халтурину, они завернули в уютный и явно недешёвый «кильдым» на набережной. Сульфат, не глядя в меню, распорядился заказом и начал охмурять. Собственно, в органах он уже год, как не служил, перебрался в администрацию области — но повадки остались пожизненно. Бывших чекистов не бывает. После первой сотки коньячку его квадратная рожа покраснела, а глазки замаслились.

— Богатая у вас экспозиция — сам небось по районам ездил, сбирал? — приступил он, показывая в улыбке крепкие зубы.

— Куда мне, — вяло отмахнулся музейщик, — с моей-то костяной ногой. Молодняк ездит, энтузиасты. Моё дело — в подвале бирки клеить.

— Интересный бубен у вас по каталогу значится… Я все залы дважды обошёл. И где бубен? Спёрли! — прикидываясь пьянее, чем следует, принялся наседать Шаньгу. Все их повадки Левин изучил ещё в универе — истфак считался традиционно диссидентским рассадником, и на Лубянке ему в те годы бывать довелось — слава Богу, что не в подвалах…

— Шаманский бубен пока не выставлен. Реставрируем.

— Что, товарный вид надо придать? Небось, уже и бабуль посулили из-за бугра?

«Так вот откуда ветры пущены», — равнодушно определил Ильич, разливая живой янтарь по пузатым бокальчикам.

— Немцы интересовались. Моя резолюция была: «Нет». Музею всё равно перепали бы слёзы — всё распилят дяди в Сером доме. Пускай у нас полежит лучше. Тем более, ничего пока не ясно — тот бубен, не тот…

— Амба-Шаман-Энлиль — Бубен нижнего мира? — глухо и низко проговорил полковник Шаньгу, подняв на собеседника тяжёлый, ничего не выражающий взгляд.

— Так значится по каталогу, — Левин, хлюпнув носом, всосал коньяк и поперхнулся. Было в этом взгляде Сульфата что-то очень нехорошее — или просто спьяну так показалось?

— … И в чём заморочка? Как, то есть, в него бубнить, чтоб на тот свет-то попасть? — степени опьянения полковника чередовались согласно некоему неуловимому со стороны алгоритму. Теперь он опять был якобы в зюзю. Музейщик пожал плечами.

— А я знаю? Посвящение надо получить, инициацию.

— И что — вот ты, кандидат наук, веришь во всё это мракобесие? Нижний мир, инсинуации… — пьяный Сульфат разве что не мазал сопли по брылям.

— Есть многое на свете, друг Горацио…

— О чём не стоит говорить по рации! — жирно рассмеялся Шаньгу, подводя толстую черту под мутным разговором. — Короче, Склифосовский! У меня до тебя предложение.

— От которого невозможно отказаться?

— Ну, почему? Всё можно. Только ты не откажешься, — чекист снова был трезв, как все минводы Предуралья. — Мы тут посовещались — и лучше твоей кандидатуры не нашли. Ты же у нас в городе главный спец по разной там чертовщине!

— Да какой спец, перестань! Был грех, интересовался по юности… Вспомнил тоже… Сейчас куда ни плюнь — попадёшь в Нагваля или в мастера Рейки: «Снимаю, порчу…». 

— Именно поэтому. У пацанов бизнес — и между нами, весьма крышанутый. Харе — крыша, крыше — харя. Всем сестрам по ушам. Ты один остался — независимый эксперт, едрён-батон… Кстати, с сегодняшнего дня — весьма достойно оплачиваемый, — с этими словами полковник припечатал к столу толстенький конверт.

— Это аванс… Срок командировки — неограничен, с твоей директрисой согласовано. Вернёшься — напишешь подробный отчёт и получишь вторую половину. Здесь сорок тысяч рэ моих подотчётных… Ах, извини. Уже — твоих!

Владимир Ильич затушил дотлевшую до фильтра сигарету в салат. Полугодовой оклад музейного хранителя…

— Куда ехать?

— В Нему. Посёлок городского типа — в десяти километрах, кстати, от того самого городища…

— Где ты в штаны наклал? — дёрнул какой-то бес за язык. Но Сульфат лишь кивнул с непроницаемым видом, и передал завербованному прозрачную папку на молнии.

— Здесь все вводные. Короче, старушенция одна всех задолбала вусмерть. До губернатора дошло! Звать Чарушиха… Милиция местная рыдает. Йети, русалки, НЛО — полный пирамидон, по списку!

— Лечить не пробовали?

— Месяц в дурке — хоть бы хренушки! Диагноз: «практически здорова». А бабка писучая — того гляди, из Москвы кто-нибудь пожалует на горяченькое. Или, того хуже, буржуины… А тут выборы-хуиборы, сам должен понимать…

Честно признаться, Левин абсолютно не понимал, какое отношение имеют глюки писучей старушки к очередному торжеству народовластия в Неме, но мнение своё предпочёл не озвучивать. Заветный конверт разжигал сердце и звал — вперёд, в неведомое! Будто из волшебного сна в следующий сон, прижимая к груди добычу — пока не растаяла. Словно двадцать лет с плеч долой — ногу вообще перестал ощущать.

До автовокзала Сульфат довёз на такси, и даже помахал вослед отчалившему автобусу чиновной спецпапочкой — при этом улыбка Будды загадочно мерцала на его толстом лице.

Некоторых детей до сих пор находят в капусте. Кой-кого приносят аисты. Остальные, как Левин, вообще непонятно откуда и зачем взялись на этот свет.

Сульфат явно принадлежал к первой породе. Левин находил его в капусте при каждой встрече. Деньги сопутствовали Шаньгу мистическим образом с самого начала жизненного пути. Сульфату принадлежали самые крутые солдатики из ГДР, у него были первые в их классе джинсы и записи ансамбля «Тхе Беатлез». Книжный задрот Левин тянулся к пухлорылому однокласснику, брал у него уроки каратэ-до и сексуального воспитания, одновременно завидуя ему и презирая. После девятого класса летом они вдвоём рванули на поиски клада в Чёртово городище. В первый же день Сульфату повезло — разгребая угли костра, поднял прямо из золы древнюю золотую монету! А в подземелье провалиться первому посчастливилось, разумеется, Володечке. Сходил за дровами, называется…

Передёрнувшись всем телом от жутких воспоминаний, Ильич открыл глаза — за окном автобуса в лучах заходящего солнца разворачивался тот самый пейзаж, что и тридцать лет назад. Глухой заболоченный осинник постепенно сменился сосновым бором. Вот и пионерлагерь на опушке — давно заброшенный, весь зарос кустарником. Надпись над ржавыми воротами гласила: «Рябиновка». «Lasst die ihr eingeht, jede Hoffnung fahren»[2] здесь, пожалуй, больше бы подошло — «Оставь надежду, всяк сюда входящий…». 

Пропрыгав по ухабам разбитой трассы, «ПАЗик» вскоре въехал в посёлок городского типа Нему. Говорящее название: немота, скорбное бесчувствие… Ощутив себя капитаном Немо, Левин вышел из автобуса — и тут же, провалившись по щиколотку в коварную лужу, рухнул плашмя набок. Приехали. Ногу пронзила боль… Следом за падением над ухом грохнул выстрел — и он отключился…

— Дяденька, вставай! — сквозь жёлтые крутящиеся круги перед глазами предстало небесное видение. Девочка лет двенадцати в оранжевой шапке со смешным помпоном протягивала ему отлетевшую при падении трость. Мордашка её представляла смесь ангельской прелести и лукавства. Ильич, кряхтя, поднялся на ноги.

— Какого падучего прислали. Пойдём уже.

— Девочка, ты кто? Куда мы вообще идём? — шкандыбая по весенней грязи следом за чудесным ребёнком, недоумевал командировочный.

— Сам всё увидишь. Меня, если очень хочется, можешь звать Лили Марлен, — отозвалась девчушка, — Впрочем, мне по барабану. Хоть Зоей Космодемьянкой!

И, очутившись на оттаявшем участке асфальта, принялась прыгать по начерченным цветным мелом квадратам «классиков». Пришлось дождаться завершения процесса. Потом они свернули в какой-то совсем уже по-деревенски кривой и запакощенный переулок, и девочка, приложив ко рту ладошки, трижды очень реалистично ухнула филином перед ветхими воротами.

Калитка с идиотской надписью: «Осторожно, медведь!» плавно растворилась. Левин вошёл во двор и на всякий случай кинул взгляд по сторонам — разумеется, никаких медведей. Равно как и хозяина — всё, по-видимому, управлялось дистанционно. Перед входом в дом на резном столбе торчал белый от времени и непогоды коровий череп с рогами. Левин сделал два шага по усыпанной гравием дорожке — и дубовая створка резко хлопнула за его спиной. Он нервно оглянулся — что ещё за дешёвые понты!

— Слышь, дитя природы! Как тебя, Лили! Завязывай с этим. Поймаю — выпорю!

Но никакой Лили на прежнем месте уже не было. Зато под ноги ему, тявкнув, метнулся, тут же скрывшись за поленницей, рыжий лисёнок. Блин, с портвейном, по ходу, пора завязывать…

— Ну, здравствуй, мил человек. Никак, из области прислали по нашу душеньку? Шлють и шлють, Чернобога на них нету! Проходь в избу. Бражка в аккурат поспела — как ждала тебя.

Возникший на крыльце старичок больше походил на древнего гнома, чем на заявленного медведя. Маленького роста, весь в белой пушистой бороде — не хватало только колпака и полосатых чулок. Левин присел за накрытый стол.

— Вот, отведай-ка за приезд. И я с тобой чокнусь — человек ты, вижу, непростой, научный. Пей, пей — всё на здешних травах, натурпродукт.

На вкус мутный напиток оказался, как ни странно, недурён — Ильич заел солёными грибками и подумал, что жизнь налаживается. Несколько смущал интерьер — прямо перед ним, в «красном углу» над тлеющей синим глазком лампадой вместо традиционных святителей красовались разнокалиберные фотки, кажется, вырезанные из журналов. Из многих лиц ему удалось опознать Сталина, Мао Цзедуна, Че Гевару, Гитлера, Григория Распутина и, как это ни странно, своего одноклассника — Сульфата Шаньгу — только ещё жирней, в странной шляпе и с массивным орденом на груди.

— Как нога? — осведомился дедок, — Извини, это Лилька тебя подбила на автостанции. Утречком подлечим — сегодня Луна не та.

— Не понял?

— Да встречу тебе интересную кое-кто готовил. Вот и пришлось послать внучку — а она девка вредная, безотцовщина. К тому же в прошлой жизни её сожгли на костре за какую-то ерунду. Теперь у неё комплексы насчёт властей — грибами не корми, дай ментам нагадить. Ты пей бражку-то, пей — она на травах…

— Простите, а можно с этого места подробнее? Кто вы и как вас звать?

— Я-то? Мазык обыкновенный, скоморох иначе, — пожал плечами хозяин, — Здесь Колей люди кличут. Чего тебе неясно?