Читаем Цирцея онлайн бесплатно

«Взяв у нее из рук яблоко, я поцеловал ее в губы. Но едва надкусил плод, как голова у меня закружилась, и я свалился, сминая паутину веток, к ее ногам, и увидел мертвенно-белые лица, приветственно глядевшие на меня из ямы».

Данте Габриэль Росетти «Яма в саду»

Теперь-то это не должно его волновать, но тогда сильно раздосадовали обрывки сплетен, подобострастное лицо матушки Селесты, судачившей с тетей Бебе, а также недоверчивый взгляд отца. Затеяла все баба из конвентижо [1]… до чего она на корову похожа! Медленно так головой мотает и слова пережевывает, будто жвачку. А аптекарша подхватила:

– Вообще-то не верится, но если правда, то это просто кошмар!

Даже дон Эмилио, обычно такой бессловесный, совсем как его карандаши и тетради с клеенчатыми обложками – и тот подал голос. И хотя совсем уж откровенно судачить о Делии Маньяра люди пока стеснялись, никто ведь ничего не знал наверняка, однако Марио вдруг взорвался. Домашние ему как-то сразу опостылели, и он предпринял тщетную попытку взбунтоваться. Любви к близким он никогда не испытывал, с матерью и братьями его связывали только кровные узы и боязнь одиночества. С соседями Марио тем более не церемонился и, едва пересуды возобновились, послал дона Эмилио куда подальше. Ну, а со сплетницей из конвентижо перестал здороваться, словно надеясь ее этим уязвить. По дороге же с работы Марио демонстративно заходил к семейству Маньяра, и приносил в подарок девушке, которая убила двух своих женихов, конфеты или книги.

Делию я помню смутно, но была она изящной и белокурой, довольно медлительной (мне тогда исполнилось двенадцать, а в этом возрасте время, да и вообще все на свете движется замедленно) и носила светлые платья с пышными юбками. Марио даже сначала думал, что ненависть соседей вызывают именно наряды Делии и ее грациозность.

– Ее ненавидят, – сказал он матушке Селесте, – за то, что она не плебейка, как все вы, да и я тоже.

И даже глазом не моргнул, когда мать замахнулась на него полотенцем. После этого с ним открыто порвали отношения: не общались, белье стирали только из милости, а по воскресеньям отправлялись в Палермо или на пикник, даже не удосужившись предупредить Марио. Ну, а он шел тогда к Делии под окошко и кидал камешки. Иногда она выходила, а иногда из комнаты доносился ее смех, довольно злорадный и не очень обнадеживающий.

Потом повздорили Фирпо и Демпси, и в каждом доме чесали языки, клокотали от ярости, а затем впали в меланхолию, в которой было столько покорности, что запахло нашим колониальным игом. Маньяра переехали на четыре квартала подальше, что по масштабам района Альмагро совсем не мало; у Делии сменились соседи, семейства Витория и Кастро Баррос о ней позабыли, а Марио по-прежнему видел ее два раза в неделю, возвращаясь из банка. Уже наступило лето, и если Делии хотелось прогуляться, то они шли в кондитерскую на улице Ривадавиа или присаживались отдохнуть на площади Онсе. Марио минуло девятнадцать, а Делии – она не праздновала день рождения, потому что еще не сняла траур – двадцать два.

Маньяра считали, что носить траур по жениху незачем, да и Марио предпочел бы, чтобы скорбь Делии внешне не проявлялась. Ему было тягостно видеть вымученную улыбку Делии, когда она примеривала перед зеркалом шляпу и черный цвет еще ярче оттенял ее белокурые волосы. Она рассеянно принимала поклонение Марио и домашних, разрешала идти с ней рядом по улице, покупать подарки, позволяла провожать себя в сумерках домой и приходить в гости по воскресеньям после обеда. А иногда отправлялась без сопровождающих к своему старому дому, где когда-то за ней ухаживал Эктор. Матушка Селеста заметила ее однажды вечером и с подчеркнутым презрением задернула занавески. За Делией ходил по пятам кот, животные всегда ей рабски подчинялись: то ли любили Делию, то ли она имела над ними особую власть. Бог весть почему, но они к Делии так и льнули. Однажды, правда, Марио заметил, что когда Делия захотела погладить собаку, та резко отпрыгнула. Тогда Делия подозвала ее, и собака (дело было в Онсе вечером) покорно и, вероятно, не без удовольствия подошла поближе. Мать Делии рассказывала, что в детстве ее дочь играла с пауками. Это всех потрясало, даже Марио, который и пауков-то побаивался. А бабочки садились Делии на волосы – за день, проведенный в Сан-Исидро, Марио дважды наблюдал подобное – но Делия легонько взмахивала рукой и отгоняла их. Эктор подарил ей белого кролика, однако тот вскоре умер, еще раньше самого Эктора. А Эктор утопился ранним воскресным утром в Пуэрто-Нуэво. Вот тогда-то до Марио и дошли первые сплетни. Смерть Роло Медичи никого не заинтересовала, ведь люди сплошь и рядом помирают от сердечной недостаточности. Но после самоубийства Эктора соседи усмотрели в этих двух смертях слишком много совпадений, и в памяти Марио то и дело всплывали подобострастное лицо матушки Селесты, судачившей с тетей Бебе, и досадливо-недоверчивый жест отца. Самое главное у обоих женихов был проломлен череп, ведь Роло свалился с крыльца, выходя от Маньяра, и хотя на самом деле он был тогда уже мертв, удар годовой о ступеньку вызвал дополнительные пересуды и кривотолки. Делия не стала провожать Роло до дверей… странно, конечно, но все равно она была неподалеку и первая позвала на помощь. А вот Эктор умер в одиночестве морозно-белой ночью, через пять часов после своего обычного субботнего визита к Делии.

Я плохо помню Марио, но говорят, они с Делией прекрасно смотрелись рядом. Она тогда еще носила траур по Эктору (а вот по Роло не захотела, пойди пойми – почему!), однако прогуляться с Марио по Альмагро или сходить в кино не отказывалась. Марио чувствовал, что не допущен по-настоящему ни в жизнь Делии, ни даже в дом. Он был вечным «гостем», а для нас это слово имеет четко определенный смысл. Беря Делию под руку, чтобы пересечь улицу или помочь подняться по ступенькам на станцию «Медрано», он, бывало, глядел на свои пальцы, прильнувшие к черному шелку ее платья. Глядел и соизмерял белизну руки с чернотой траура, и понимал, что между ними пропасть. Однако надеялся, что когда Делия вернет в свой гардероб серые цвета, а по утрам в воскресенье начнет надевать светлые шляпки, она станет ему ближе.

Однако сплетни возникали не на пустом месте, и больше всего Маньяра удручало, что некоторое события действительно можно было толковать по-разному. Да, многие в Буэнос-Айресе умирают от сердечного приступа или, захлебнувшись, идут ко дну. Полным-полно кроликов, которые на глазах начинают хиреть, а потом подыхают – кто в доме, кто в патио. Да и собак, которые любят или, наоборот, терпеть не могут ласку, тоже немало. Скупые строчки, оставленные Эктором матери, рыдания, раздававшиеся – их вроде бы слышала сплетница из конвентижо – на пороге дома Маньяра в ночь смерти Роло (но еще до того, как он упал с крыльца), лицо Делии в первые траурные дни… Люди так любят копаться в подобных историях, что в конце концов по крохам воссоздается целостная картина событий, этакий причудливый ковер, на который с ужасом и отвращением взирал Марио, когда в его комнатенку вползала бессонница.

«Не сердись, что я умираю, ты не сможешь меня понять, но не сердись, мама»… Клочок бумаги, вырванный из газеты «Критика» и придавленный камнем рядом с пиджаком, оставленным в качестве опознавательного знака для первого же моряка, который выйдет спозаранку на берег. А ведь Роло был так счастлив до той ночи! Правда, в последние недели он стал немного странным, вернее, не странным, а рассеянным: сидел, уставившись в пустоту, словно пытался там что-то разглядеть или, скажем, расшифровать таинственную надпись, начертанную в воздухе. Все ребята из кафе «Рубин» были компанейскими. А вот Роло – нет, и сердце у него вдруг не выдержало. Роло сторонился людей, вел себя сдержанно, имел деньги, разъезжал на «шевроле» и в последнее время толком ни с кем не общался. То, о чем говорят под дверью, разносится на всю округу, и сплетница из конвентижо упорно твердила, что плач Роло напоминал задушенный крик – так бывает, когда рот зажимают руками, и крик получается как бы раздробленным. И почти тут же голова Роло с размаху ударилась о ступеньку, Делия с воплем кинулась к нему, и в доме началась совершенно уже бесполезная кутерьма.

Собирая осколки сведений, Марио подсознательно пытался найти случившемуся другое объяснение, оградить Делию от нападок соседей. Он ее никогда ни о чем не расспрашивал, однако смутно чего-то ждал. Марио иногда думал: а знает ли Делия, что про нее говорят. Даже супруги Маньяра – и те вели себя странно: если и упоминали о Роло и Экторе, то как бы между прочим, словно молодые люди просто уехали куда-то в путешествие. Ну а Делия помалкивала, окрыленная их благоразумием и безоговорочной поддержкой. Когда же к ним присоединился Марио, то Делия получила тройное прикрытие, они были как бы ее тенью, тонкой и неотступной, почти прозрачной по вторникам и четвергам и более плотной и услужливой по субботам и понедельникам. Теперь Делия время от времени чуть-чуть оживлялась: однажды села за пианино, в другой раз согласилась поиграть в карты. К Марио она теперь была более благосклонна, усаживала его к окну в гостиной и рассказывала о том, что она собирается шить или вышивать. О пирожных и конфетах Делия даже не заикалась, и Марио это удивляло, но он думал, что она поступает так из деликатности, не осмеливаясь ему докучать. Супруги Маньяра расхваливали ликеры, которые готовит их дочь, и как-то вечером захотели поднести Марио рюмочку, однако Делия резко возразила, что это дамский напиток и она давно уже опорожнила почти все бутылки.

– А Эктору… – жалобно начала мать, но осеклась, не желая расстраивать Марио.

Правда, потом Маньяра поняли, что упоминание о бывших женихах не раздражает Марио. О ликерах же речь зашла вновь только тогда, когда Делия окончательно взбодрилась и решила попробовать приготовить их по новым рецептам. Марио запомнил тот день потому, что получил повышение по службе и поспешил купить Делии коробку шоколадных конфет. В столовой супруги Маньяра терпеливо крутили рычажки радиоприемника и уговорили Марио составить им компанию, послушать пение Роситы Кирога. Он немножко послушал, а потом сообщил о своих успехах и добавил, что принес Делии конфеты.

– Зря ты это купил. Ну, да ладно, отнеси ей, она в гостиной.

Посмотрев вслед Марио, супруги переглянулись, и сеньор Маньяра снял с головы наушники, напоминавшие лавровый венок, а сеньора отвела взгляд и вздохнула. Вид у обоих стал вдруг несчастный и растерянный. Маньяра нервно поднял телефонную трубку.

Делия довольно прохладно отнеслась к подарку, но доедая вторую конфету – мятную, украшенную гребешком грецкого ореха – сказала, что умеет делать конфеты сама. Похоже, ей было неловко за свою недавнюю скрытность, и чтобы загладить вину, Делия принялась со знанием дела объяснять, как готовится оболочка конфет, начинка, а также шоколадная или кофейная глазурь. Лучше всего Делии удавались апельсиновые конфеты с ликером. Демонстрируя способ их приготовления, она проткнула иголкой одну из конфет, которые принес Марио, и глядя на ее руки, слишком белые на фоне шоколада, Марио вдруг представил себе хирурга, сделавшего небольшой перерыв между операциями. Конфета в пальцах Делии напоминала малюсенького мышонка, крошечного, но живого, и игла протыкала живую плоть. Марио почувствовав какую-то странную дурноту, омерзение, как будто съел что-то тошнотворно-сладкое. Ему хотелось сказать:

– Выброси эту конфету… Выброси подальше, не подноси ко рту, ведь она живая! Это живой мышонок!

Но потом он вспомнил про повышение по службе и опять обрадовался, а Делия все повторяла рецепты чайного и розового ликеров… Марио запустил руку в коробку и съел одну за другой несколько конфет. Делия улыбалась, словно потешаясь над ним. Марио пришли в голову довольно странные мысли… он робко ощутил прилив счастья.

«Третий жених… – промелькнуло у него в мозгу. – Взять и заявить: я твой третий жених, но я жив!»