Читаем Тщетность онлайн бесплатно
– Кеннет, здесь для тебя официальное письмо, – сказала Роуз, когда я вошел в бунгало.
– Я знал, что у нас сегодня почта из Штатов, – ответил я, забирая у нее письмо и опускаясь в мягкое кресло. – Это, вероятно, деловое письмо, доставленное сюда по ошибке.
– Оно помечено как «личное», – возразила она.
Я вскрыл конверт и взглянул на письмо.
– Великий боже, – воскликнул я, резко выпрямившись.
Роуз поспешила ко мне и принялась читать письмо через мое плечо. В нем сообщалось, что Томас Уоллес из Нью-Йорка скончался 11 декабря в результате травм, полученных в автомобильной аварии. В нем также говорилось, что его завещание было рассмотрено и что я был назван единственным наследником его состояния.
– Единственным наследником! – воскликнула Роуз. – Много ли он стоил?
– Около двадцати миллионов, – ответила я.
Роуз ахнула, услышав о такой огромной сумме.
– Боже мой! – воскликнула она. – Мы богаты! Кем он был, Кеннет?
– Он был живым примером тщетности человеческой мудрости, – медленно произнес я. – Он был человеком, проклятым слишком большим количеством знаний и безуспешно боровшимся с судьбой и участвовавшим в сражении, которое, как он знал с самого начала, было проигрышным.
Девять месяцев назад, когда «Беренгария» пришвартовалась в Нью-Йорке, я одним из первых спустился по её трапу. Я не ступал на землю своей родины почти четырнадцать лет, и мне не терпелось узнать, как атмосфера самого оживленного города в мире повлияет на нервы, привыкшие за почти полтора десятилетия к перуанским шахтерским лагерям. На причале я нетерпеливо огляделся в поисках друга, обещавшего меня встретить. Не заметив ничего похожего на подтянутую атлетическую фигуру, которую я ожидал увидеть, я направился в дальний конец таможенного поста, и тут чья-то рука легла мне на плечо, а в ушах прозвучал усталый, безразличный голос.
– Ты не сильно изменился, Кен, – проговорил он.
Я развернулся, протягивая руку, чтобы поприветствовать обладателя приветствующего меня голоса, но замер на месте. Бодрой энергичной фигуры, которую я ожидал увидеть, там не было, и мне потребовалось усилие, чтобы узнать своего друга в небрежно одетом человеке, стоявшем передо мной. Можно было ожидать, что четырнадцать лет отнимут у мужчины часть расцвета молодости, но Том Уоллес за это время постарел лет на сорок. Меня поразили не опущенные плечи или морщины на его лице, а его выражение. У него было лицо человека, постигшего все знания, вкусившего все удовольствия и обнаружившего, что мудрость – это суета, а вкус удовольствия – это вкус полыни и пепла. Его лицо было исчерчено печалью и огорчением, но я видел лица с такими чертами, все еще излучавшими жизнь, надежду и веру в будущее. Какое-то мгновение я не мог вспомнить похожее выражение лица, а потом до меня дошло, где я видел подобное. Это было то же самое выражение, что я видел незадолго до казни на лице преступника, приговоренного к смерти. Это было лицо человека, лишенного надежды.
Я с трудом скрыл свое удивление и сердечно поздоровался с ним. Он пожал мне руку с тем же усталым, безразличным видом, с каким разговаривал и спрашивал о моем багаже. Очевидно, он был человеком достаточно известным, потому что одного его слова было достаточно, чтобы быстро найти таможенного инспектора и пропустить меня. Он провел меня к ожидавшему нас роскошному лимузину, и мы покатили к его дому.
– Ты не сильно изменился, Кен, – повторил он.
Я на мгновение замешкался с ответом.
– Ты сам изменился не так сильно, как мог бы, – сказал я, как мне показалось, довольно тактично.
– Раньше ты был более правдивым, чем сейчас, – ответил он. – Тебе лучше говорить мне то, что ты думаешь. Это нисколько не сможет ранить мои чувства. Я выше подобных вещей. Как мир обходился с тобой с тех пор, как я видел тебя в последний раз?
– Мне не на что жаловаться. У меня хорошая должность, и я многого добился на своём поприще. Сейчас я здесь, чтобы выступить в качестве консультанта по предлагаемому слиянию наших активов с активами нашего основного конкурента. Если сделка состоится, мы станем практически контролировать рынок меди в Перу. А как дела у тебя?
– Плохо… или хорошо, в зависимости от точки зрения. Я считаю – плохо.
– Я тут слышал, что ты подзаработал денег.
– О, деньги, – он презрительно махнул рукой, как будто мысль о деньгах вызывала у него отвращение. – Да, я кое-что заработал – больше, чем могу потратить. Я очень преуспел в этом деле.
– А как твоё самочувствие?
– За последние четыре года я ни дня не болел.
– Как продвигается твоя работа?
– Если ты имеешь в виду, есть ли успехи в решении задачи, на которую я потратил всю свою жизнь, то успехи есть. Я нашёл решение.
– Если ты преуспел в своей работе, у тебя крепкое здоровье и, между прочим, ты заработал больше денег, чем можешь потратить, тогда в чём, чёрт возьми, дело? – требовательно спросил я.
– У меня нет будущего, нет надежды, нечего ожидать от жизни, – бесцветным голосом ответил он.
– Нет будущего, ну и ну! – воскликнул я. – О, Том, ты еще молод, и у тебя впереди еще много лет. Подумай, что ты ещё можешь сделать за это время!
– Мне осталось всего восемь месяцев и четыре дня, – сухо проговорил он.
– Мне показалось, ты говорил мне, что у тебя хорошее здоровье? – удивленно спросил я.
– Самое лучшее, о котором только можно мечтать.
– И все же ты говоришь, что тебе осталось жить меньше года, – возмутился я. – Это чушь собачья, если можно так выразиться. Даже лучшие врачи, а у тебя, конечно, самые лучшие, иногда ошибаются.
– У меня нет врача. Я погибну в автомобильной катастрофе.
Я пристально посмотрел на него. На мой неопытный взгляд, не было заметно никаких признаков безумия, но его слова заставили меня в этом усомниться. Я читал о случаях мономании такого типа. Действительно, я столкнулся с таким случаем у одного местного жителя в Перу, и у меня возникли сомнения в здравомыслии Уоллеса.
– Я не сумасшедший, – сказал он, отвечая на мой невысказанный вопрос. – Я просто знаю. Ты помнишь Боба Джернингема?
Я кивнул.
– Он тот человек, кто ответственен за мое знание, – сказал он. – Впрочем, не будем сейчас об нём говорить. Когда мы приедем ко мне, я расскажу тебе обо всём. Я действительно очень рад тебя видеть. На самом деле, я думаю, что послал бы за тобой, если бы не пришло твое письмо, в котором ты сообщал, что уже в пути. А теперь просто посиди и постарайся вспомнить все, что сможешь, о Бобе. Если у тебя получится вспомнить всё достаточно хорошо, это сэкономит мне время и избавит от лишних объяснений.
Я уважил его пожелание и остаток дороги просидел в тишине, пытаясь вспомнить все, что мог, о Бобе Джернингеме.
В колледже мы с Томом Уоллесом были в некотором роде друзьями. Мы состояли в студенческом братстве и несколько лет прожили в одном доме, что и обусловило нашу тесную, хотя и не очень глубокую связь. Он увлекался математикой, особенно заумной и философской, в то время как моя энергия была направлена на более конкретное и практическое изучение курса горного дела, который я проходил. По-настоящему тесное общение с Томом у меня было только на последнем курсе. Он почитал местную богиню, принимавшую дары только от спортсменов, и пришел ко мне с просьбой о помощи в развитии спортивных способностей.
Он был слишком худощав, чтобы надеяться на успех в футболе, и, кроме того, в том году я стал капитаном легкоатлетической команды и убедил его заняться бегом на длинные дистанции. У него были небольшие скрытые способности, упорство и готовность прислушиваться к наставлениям, и все это позволило мне сделать из него отличного бегуна на две мили. Незадолго до моего выпуска он получил грамоту и поклялся мне в вечной благодарности. То, что он был в некотором смысле моим протеже, вероятно, объясняло ту отрывочную переписку, что мы вели с тех пор. Наши письма никогда не были длинными, но, по крайней мере, каждый из нас знал, где находится другой, и когда я вернулся в Соединенные Штаты, он был единственным из моих старых друзей, кого я смог найти. За четырнадцать лет, проведенных в Южной Америке, человек довольно сильно теряет связь со своими друзьями в Штатах.
Я смутно помнил Боба Джернингема, в моей памяти сохранилось лишь его имя и несколько фактов о нём. Боб был аспирантом в течение трех из четырех лет, что я провел в колледже, и он не жил в общежитии. У него было что-то вроде научной стипендии по математике, и он проводил время, слоняясь по математической библиотеке и астрономической обсерватории, а дома появлялся на ужин только раз в месяц. Когда он это делал, его голова была так далеко в облаках, что он почти не проявлял интереса к нашим мирским делам. Я вспомнил, что они с Томом были довольно близкими друзьями, и их близость, без сомнения, объяснялась их родственным интересом к математике, хотя Джернингем, насколько я помнил, занимался практической деятельностью чуть больше, чем Уоллес.
Поездка закончилась перед многоквартирным домом на Парк-авеню, и я последовал за Томом через фойе в его апартаменты. Когда я вошел, у меня перехватило дыхание от великолепия обстановки. Было очевидно, что он действительно заработал «больше, чем мог потратить».
– Теперь я готов к разговору, – сказал он, когда камердинер забрал наши шляпы и пальто и исчез вместе с ними. – Что ты помнишь о Джернингеме?
Я рассказал ему то немногое, что мне удалось вспомнить, и он несколько мгновений сидел молча.
– Это мало чем поможет, – сказал он. – Мне придется рассказать тебе все до конца. Однако спешить некуда, и я полагаю, ты хотел бы рассказать мне о своей шахте. Выкладывай, у меня впереди больше восьми месяцев, да и ты не выглядишь так, будто собираешься вскорости умереть.
– Ты действуешь мне на нервы, Том Уоллес, – сказал я довольно резко. – Ты говоришь так, как будто точно знаешь, когда и как умрешь. Ты ничего подобного не можешь знать, и довольно нелепо позволять своему разуму поддаваться подобной навязчивой идее.
Он слабо улыбнулся.
– Я умру ровно через семь минут четыре и две пятых секунды после одиннадцати часов утра 11 декабря 1928 года в отдельной палате больницы Бельвю, – сказал он. – Я получу травму в автокатастрофе в двадцать две минуты четырнадцать и одну пятую секунды после девяти часов вечера предыдущего дня. У меня будут сломаны обе ноги, а позвоночник поврежден настолько серьезно, что мое выздоровление будет практически невозможным. Я не потеряю сознание и буду терпеть невыносимые мучения с момента несчастного случая и до тех пор, пока смерть милостиво не освободит меня от них.
Я фыркнул, изображая отвращение, но внутренне был потрясен. Такая уверенность в отношении времени и места происшествия и такое обилие деталей, касающихся травм, были поразительными. Более того, в его голосе звучала абсолютная убежденность.
– Ты стал дельфийским оракулом, способным предсказывать будущее? – спросил я с притворным сарказмом.
– Я могу предсказывать будущее, – просто ответил он.
– Как ты это делаешь? – спросил я, и на этот раз сарказм был искренним. – Ты пользуешься хрустальным шаром, хиромантией или игральными картами? Или ты пользуешься более простым методом – чаинками в чашке?
Он снова улыбнулся.
– Я не сумасшедший и не жертва суеверий, – ответил он. – Я верю в магию не больше, чем ты, но в то же время я спокойно и абсолютно серьёзно говорю тебе, что могу предсказывать будущее.
Я рассмеялся. Это было невежливо с моей стороны, но я ничего не мог с собой поделать. Все это было слишком абсурдно. Хозяин дома, однако, не обиделся.
– Твой смех – это просто от незнания, – сказал он бесцветным голосом. – Все это – чисто прикладная математика. Мы с Джернингемом разобрались в этом, или, скорее, он разобрался в этом с моей небольшой помощью, опираясь на некоторые чисто математические принципы. Как, по-твоему, я заработал свои деньги?
Я признался в своем неведении относительно его методов работы, и он продолжил.
– Я сделал это на фондовом рынке. Поскольку я мог с математической точностью предсказывать движение цен на любые акции, все, что мне было нужно – это немного денег для начала. Я увеличил свой первоначальный капитал, составлявший менее тысячи долларов, до двадцати миллионов, лишь раз понеся убытки. Это произошло из-за моей небрежности при проведении расчетов.
Его заявление произвело на меня должное впечатление. Независимо от того, как он это сделал, любой человек, способный совершить подвиг, о котором он говорил, заслуживал уважения.
– Ты можешь предсказывать и другие вещи? – спросил я.
– Я могу предсказать все, о чём у меня есть или может быть собрана необходимая информация, – ответил он.
– Можешь ли ты сказать мне, когда я умру?
Он вздрогнул, как будто я его ударил.
– Могу, – ответил он, – но я не настолько жесток, чтобы сделать это, не убедившись в том, что ты понимаешь, о чем просишь.
– Почему жесток? – спросил я. – Я действительно хотел бы знать. Я бы и не подумал волноваться, если бы у меня была такая информация. Мы все когда-нибудь умрем, и я думаю, было бы полезно знать, когда именно.
– Это глупость невежества, – с горечью сказал он. – Впрочем, я тебя не виню. Я и сам когда-то думал так же. Задумайся на минутку, о чем ты просишь. Я признаю, что мы понимаем, что все мы когда-нибудь умрем, но не осознаем в полной мере этого. Каждый человек с невозмутимым видом ожидает того времени, когда умрут его друзья или даже близкие, но он не может осознать факт собственной быстро приближающейся смерти. Смерть для каждого из нас кажется чем-то отдельным от нас самих. Мы не говорим об этом даже в мыслях, но каждый в глубине своего сознания воображает себя бессмертным и не осознает, что смерть, которая, как он знает, неизбежна для других, неизбежна и для него самого. Именно эта мысль, или, скорее, внутреннее убеждение в бессмертии, заставляет нас двигаться вперед. Подумай, если бы ты знал, что умрешь через девять дней, какой бы у тебя был интерес к жизни? Что бы ты решил сделать за девять дней?
– Я не собираюсь умирать через девять дней, – ответил я.
– Ты подтверждаешь мою точку зрения, – продолжил он. – Тысячи людей умрут в ближайшие девять дней; почему бы тебе не быть одним из них? Нет причин, по которым ты не сможешь это сделать, но ты отказываешься даже рассмотреть такую возможность. Твой ответ ничем не отличается от ответа, какой дал бы каждый из тысяч людей, которым предстоит умереть, даже те, кто уже находится на смертном одре по причине смертельной болезни.
– Если бы у меня была твоя способность предсказывать будущее, я бы жил вечно, – парировал я. – Например, ты умрешь в больнице Белвью утром 11 декабря. Если бы я был на твоём месте, вместо того чтобы ждать здесь, как овца на заклание, я был бы в Китае уже 10 декабря.
– Я не говорю, что умру в больнице Бельвю, если буду там, – сказал он. – Я сказал, что умру там. Я сотни раз проверял свои цифры и расчеты, и в них нет ни единой ошибки. Это правда, и, как выяснил Джернингем, нет способа избежать судьбы.
