Читаем Цезарь онлайн бесплатно
Цезарь родился 10 июля, ровно за сто лет до Рождества Христова, и позднее мы скажем, каким образом, на наш взгляд, он оказался одним из предтечей христианской религии.
Ни одно из нынешних родословий, каким бы кичливым оно ни было, не может сравниться с происхождением Цезаря: ни родословие Мероде, притязающих быть потомками Меровея, ни родословие Леви, именующих себя родственниками Девы Марии.
Послушайте, что сам он изрек в надгробном слове своей тетке Юлии, жене Мария Старшего.
Возможно, мы, люди нашего времени, скептики по натуре, и усомнимся в этом родословии, но за восемьдесят лет до Рождества Христова, то есть в эпоху, когда Цезарь произносил свою речь, оно ни у кого не вызывало сомнений.
И в самом деле, Цезарь носил в себе многие передавшиеся ему через века достоинства упомянутого четвертого царя Рима, который, по словам историков, присовокупил к доблести Ромула, своего предшественника, мудрость Нумы, своего деда; расширил и распространил до самого моря пределы римских владений, основал Остийскую колонию, перебросил через Тибр первый постоянный мост, включил в Померий холм Марса и Авентин и организовал, если можно применить это слово к античности, знаменитую римскую общину, сельский плебс, давший Республике ее самых великих людей.
Но и Венера, со своей стороны, была щедра к нему.
Он высок и худощав, у него белая тонкая кожа; его стопа и кисть вылеплены по образцу стопы и кисти самой богини счастья и красоты; у него черные и живые глаза, говорит Светоний; «глаза сокола», говорит Данте, и его нос с легкой горбинкой придает ему то особое сходство с этой птицей, и даже с орлом, какое имеют с этими поистине благородными животными поистине великие люди.
Что же касается его элегантности, то она вошла в поговорку.
Он тщательно выщипывает волоски со своей кожи; даже в молодости у него редкие волосы на голове, что приведет его к раннему облысению, и он с величайшим искусством зачесывает эти волосы с темени на лоб; вот почему Цицерон не опасается этого столь хорошо причесанного юношу, который почесывает голову лишь одним пальцем, чтобы не потревожить сбереженные остатки шевелюры.
Но Сулла, куда больший политик, чем адвокат из Тускула, и чьи глаза куда проницательнее глаз друга Аттика, Сулла, видя, как тот расслабленно ступает в своей сенаторской тоге, украшенной длинной бахромой и весьма небрежно перехваченной в поясе, Сулла указывает на него пальцем и говорит: «Остерегайтесь этого распоясанного юнца!»
О ранней юности Цезаря известно немного.
Рим, занятый кровавыми распрями Мария и Суллы, не обращал внимания на этого мальчика, подраставшего в тени.
И в самом деле, Цезарю было уже шестнадцать лет, когда диктатор замечает на Форуме, на Марсовом поле, на Аппиевой дороге красивого подростка, который ходит с высоко поднятой головой и с улыбкой на устах, редко пользуется носилками — ведь на носилках ты недостаточно заметен — и, в отличие от Сципиона Назики или Сципиона Эмилиана — мы не припомним в точности, кто именно из них, — спросившего однажды крестьянина с мозолистыми руками: «Друг мой, ты, верно, ходишь на руках?», так вот, в отличие от этого Сципиона, пожимает своей белой женственной рукой самые грубые руки; этот молодой человек знает по именам даже рабов; он надменно проходит, не опуская головы, перед самыми могущественными особами, но обхаживает плебея в тунике и угождает ему; он весел в ту эпоху, когда все печальны, щедр в то время, когда все прячут свои деньги, популярен в тот момент, когда популярность служит поводом для проскрипции.
И вдобавок ко всему, он еще и племянник Мария!
Диктатор, повторяем, замечает его; он хочет знать, чего от него можно ожидать, и навязать ему свою волю: если Цезарь уступит этой воле, значит, Сулла ошибся; если же тот воспротивится ей, значит, Сулла верно расценил Цезаря.
В детстве Цезарь был помолвлен с Коссуцией, одной из самых богатых наследниц в Риме, но родившейся в семье всадников, то есть людей посредственной знатности; он не может смириться с подобным союзом; всадники, да и вся подобная знать недостойны его: ему нужны чистейшие патриции.
Он отказывается от Коссуции и берет в жены Корнелию.
Отлично! Она вполне устраивает его; Цинна, ее отец, четырежды был консулом.
Однако Суллу вовсе не устраивает, чтобы юный Цезарь опирался одновременно на влияние своей собственной семьи и на влияние семьи своего тестя.
Цезарь получает приказ развестись с Корнелией.
Кстати говоря, этому предшествовал сходный случай: Помпей получил от Суллы подобный приказ, и Помпей подчинился ему.
Но Помпей — натура заурядная, человек с раздутой славой, злоупотребивший своими несчастьями, чтобы через века предстать перед нами фигурой куда более великой, чем он был на самом деле; так что Помпей, повторяем, подчинился.
Цезарь отказывается.
Для начала Сулла лишает его жреческого сана, а вернее, мешает ему достичь этого сана.
В Риме можно было преуспеть лишь с помощью денег; мы еще вернемся к этому.
Сулла, как сказал бы современный газетчик, лишает Цезаря средств к существованию.
Каким образом?
Посредством закона Корнелия.
Что такое закон Корнелия?
Это закон, который позволял конфисковывать имущество лиц, подвергшихся проскрипции, и обирать их родственников.
Так вот, поскольку во время гражданских войн отец Корнелии, Цинна, и кое-кто из родственников Цезаря были подвергнуты проскрипции как приверженцы Мария, часть состояния Цезаря оказалась под секвестром вследствие неукоснительного соблюдения этого закона.
Цезарь не уступил.
Сулла отдал приказ арестовать Цезаря.
В те времена донос еще не стал, как он станет позднее, во времена Калигулы и Нерона, политической доблестью.
Цезарь укрылся у крестьян Сабины, где популярность его имени открывала ему двери даже самых убогих хижин.
Там он заболел.
Каждый вечер, с наступлением темноты, его переносили из одного дома в другой, так что он ни разу не провел две ночи подряд в одном и том же месте.
Во время очередного такого переселения его встретил и узнал один из пособников Суллы, по имени Корнелий, но за два таланта золота, то есть за десять или одиннадцать тысяч нынешних франков, тот позволил ему продолжить путь.
В Риме решили, что он схвачен, и это вызвало чуть ли не революцию.
Во времена, когда люди ходатайствовали исключительно за себя, нашлось кому ходатайствовать за него.
Вся знать и даже весталки пришли заступиться за него и просить о помиловании.
— Что ж, будь по-вашему, — произнес Сулла, пожимая плечами, — но берегитесь: в этом мальчишке таится много Мариев!
Гонцы помчались в Сабину сообщить эту новость Цезарю.
Он пустился в путь.
В какие края?
Никто не знал этого.
Позднее история и его собственные ветераны будут попрекать его этой ссылкой.
Он был в Вифинии, у Никомеда III.
Сегодня уже никто не знает, ни где находилась Вифиния, ни кто такой Никомед III.
Скажем об этом: как известно, мы имеем притязание обучать наших читателей истории в большей степени, чем это делает историческая наука.
Вифиния составляла северо-западную часть Анатолии.
На севере она прилегала к Понту Эвксинскому, на юге граничила с Галатией и Фригией, на западе — с Пропонтидой, на востоке — с Пафлагонией; ее главными городами были Пруса, Никомедия, Гераклея.
До Александра Македонского это было небольшое персидское царство, которым правил Зипойт.
Александр мимоходом включил это царство в ту македонскую мантию, по лекалу которой ему предстояло впоследствии скроить Александрию, и сделал его одной из своих провинций.
За двести восемьдесят один год до Рождества Христова Никомед I вернул Вифинии свободу.
Ганнибал скрывался там у Прусия II и отравился, чтобы не быть выданным римлянам.
Всем известна трагедия Корнеля на этот сюжет.
Никомед III был сын Никомеда II.
Он царствовал с 90 по 75 год до Рождества Христова; дважды изгонявшийся из своего государства Митридатом, он дважды возвращался на престол благодаря римлянам и умер, завещав свое царство Римской республике.
Что же касается обвинений в адрес Цезаря по поводу этого царственного завещателя, то они кратко изложены, как мы уже говорили, в насмешливых песенках, которые позднее будут распевать, обращаясь к Цезарю, его собственные солдаты:
Цезарь рассердится на это.
Он принесет клятву в свое оправдание, но солдаты рассмеются ему в лицо и споют под носом у него вторую песенку:
Итак, Цезарь находился у Никомеда III, когда ему стало известно о смерти Суллы.
И действительно, Сулла умер, отрекшись перед тем от власти.
Это неожиданное отречение вызывает удивление у потомков.
Бедные потомки! Они не удосужились подсчитать количество людей в Риме, которые были заинтересованы в том, чтобы с Суллой не случилось никакого несчастья, и берегли его, ставшего частным лицом, куда тщательнее, чем они берегли диктатора, который, будучи диктатором, не нуждался в их охране, поскольку у него были телохранители.
Он ввел в сенат около трехсот своих людей.
В одном только Риме число рабов тех, кто был подвергнут проскрипции, — рабов, освобожденных им и именовавшихся корнелианами, — в одном только Риме, повторяем, число освобожденных им рабов превышало десять тысяч.
Он сделал землевладельцами в Италии, выдав им доли из ager publicus,[2] сто двадцать тысяч солдат, сражавшихся под его начальством.
Да и в самом ли деле отрекся он от власти, он, кто, узнав на своей вилле в Кумах, за день до смерти, что квестор Граний, в расчете на ожидаемое событие, медлит уплатить сумму, которую был должен казне, приказал схватить квестора Грания и удавить беднягу прямо у него на глазах, у его постели?
На другой день после этой казни он умер, причем умер мерзкой, по правде сказать, смертью для человека, требовавшего называть его сыном Венеры и Фортуны и имевшего притязания, вполне, кстати говоря, оправданные, быть в наилучших отношениях со всеми красавицами Рима: он сгнил прежде, чем умереть! Как те тела, о которых говорит могильщик в «Гамлете»: «Rotten before he dies».[3]
Он испустил дух, пожираемый полчищами вшей, которые копошились в язвах, покрывавших все его тело, и, подобно колониям переселенцев, покидали одну язву лишь для того, чтобы попасть в другую.
Однако это не помешало тому, чтобы его похороны стали, возможно, самым пышным из его триумфов.
Его тело, которое везли из Неаполя в Рим по Аппиевой дороге, сопровождали ветераны.
Впереди этого нечистого трупа шагали двадцать четыре ликтора с фасциями; позади колесницы несли две тысячи золотых венков, посланных городами, легионами и даже частными лицами; по обеим сторонам колесницы, охраняя гроб, шествовали жрецы.
Следует признать, что Сулла, восстановивший римскую аристократию, не был популярен; но, помимо жрецов, здесь присутствовали также сенат, всадники и армия.
Многие опасались мятежа.
Однако те, кто ничего не предпринял против живого, позволили мертвецу спокойно проделать его последний путь.
И мертвец проделал его под умеренный гул торжественных возгласов сената и под оглушительные фанфары, заполнявшие эхом окрестности.
По прибытии в Рим смердящий труп был доставлен к трибуне, предназначенной для произнесения торжественных речей, и осыпан похвалами.
Наконец, его похоронили на Марсовом поле, где никого не хоронили после царей.
Женщины, близостью с которыми он похвалялся, эти потомицы Лукреции и Корнелии, принесли, помимо того, что содержалось в двухстах десяти корзинах, такое огромное количество благовонных смол, что после сожжения тела Суллы их осталось достаточно, чтобы вылепить статую Суллы в натуральную величину и статую ликтора, несущего перед ним фасции.
После того как Сулла умер в Кумах, был сожжен у трибуны, предназначенной для произнесения торжественных речей, и похоронен на Марсовом поле, Цезарь, как мы уже сказали, вернулся в Рим.
Но в каком состоянии пребывал тогда Рим?
Вот именно это мы и постараемся теперь рассказать.
В ту эпоху, к которой мы сейчас подошли, то есть в 80 году до Рождества Христова, Рим еще не был тем Римом, который Вергилий называет прекраснейшим из творений, ритор Аристид — столицей народов, Афиней — миром в миниатюре, а Полемон Софист — городом городов.
Лишь спустя восемьдесят лет, в эпоху, соответствующую появлению на свет Христа, Август скажет: «Взгляните на этот Рим, я принял его кирпичным, а оставляю мраморным».
И в самом деле, строительные работы Августа — до которого нам сейчас нет дела, но о котором, тем не менее, мы не прочь сказать попутно пару слов, — строительные работы Августа сравнимы с теми, какие происходят сегодня у нас, изменяя облик того другого прекраснейшего из творений, той другой столицы народов, того другого мира в миниатюре, того другого города городов, что зовется Парижем.
Однако вернемся в Рим времен Суллы.
Посмотрим, с чего он начался; посмотрим, к чему он пришел.
Постарайтесь отыскать среди этого беспорядочного нагромождения домов, покрывающего семь холмов, два пригорка, высотой схожие с той возвышенностью, что мы называем горой Святой Женевьевы, и которые называются, а вернее, назывались Сатурния и Палатий.
Сатурния — это крытая соломой деревня, основанная Эвандром; Палатий — это кратер потухшего вулкана.
Между двумя этими пригорками пролегает узкая лощина: некогда там была роща, сегодня это Форум.
Именно в этой роще были найдены легендарные близнецы и вскормившая их волчица.
Рим начался отсюда.
Через четыреста тридцать два года после падения Трои, через двести пятьдесят лет после смерти Соломона, в начале Седьмой олимпиады, в первый год десятилетнего правления афинского архонта Харопса, когда Индия уже одряхлела, Египет клонился к упадку, Греция поднималась по первым ступеням своего величия, Этрурия достигла вершины своего расцвета, а весь Запад и Север еще пребывали во тьме невежества, Нумитор, царь альбанов, подарил двум своим внукам, Ромулу и Рему, внебрачным детям Реи Сильвии, своей дочери, то урочище, где они были оставлены, а затем найдены.
Ромул и Рем были братья-близнецы, которых нашли в лесу, где их кормила молоком волчица.
Лес, где она вскормила их, и был той самой рощей, что располагалась в лощине между Сатурнией и Палатием.
Сегодня вы еще найдете родник, некогда орошавший эту рощу; он известен как источник Ютурны.
