Читаем Цена свободы онлайн бесплатно

Под ногами снег скрипит, я в валенках. Ногам тепло, но двойные тёплые варежки не спасают, всё равно подмерзают руки. Морозно. Сидеть бы дома, да нет, договорилась с подругой встретиться, в магазин сходить. А я мерзлячка, подруга же не мёрзнет — закалённая. Хотя на улице за тридцать. Собаки и те носа не высовывают, дома сидят. Тишина. Слышится лишь приглушённый шум машин да лёгкое потрескивание деревьев от холода. Рощу берёзовую пробежала быстро, снег нынче большой. Говорят, с полсотни лет такого «урожайного» не было. На деревьях белые ша-пищи, того и гляди не вытерпит ветка тяжести. Прибавляю шаг, чуть ли не бегу, становится теплее. Вот и остановка. Никого нет. Идти пешком два квартала не рискую, совсем замёрзну.

Подошла маршрутка, но не моя, человек пять вышли и пошли восвояси. Спешно пошли. Лишь только одна старенькая бабушка встала и не идёт никуда. Растерянно озирается, словно не там вышла. Ко мне подошла. Спрашивает, нет, поздоровалась сначала, а затем спрашивает:

— А мне на улицу Яковлева надо, дочка моя там живёт, вы не подскажите?

— Подскажу, — тут уже и я растерялась, мне её так жалко стало, видно, заблудилась…

— Вы, бабушка, похоже, не туда приехали, это Карла Ильмера остановка. — Ну да, остановка Карла Ильмера, а улицу-то мне Яковлева надо. — Да нет здесь такой улицы, вам в другую сторону ехать придётся, не на ту маршрутку сели.

— Как не на ту, а мне подсказали… — протянула она в недоумении.

— Да не так вам подсказали. И я стала перечислять ближайшие улицы, находящиеся в этом районе. Услышав улицу Говорова, она кивнула и улыбнулась.

— На Говорова сынок живёт, а дочка где-то поблизости.

— Так вы кого, сына или дочь, ищите?

— Доченьку, но мне кажется, она здесь живёт.

Позвонила подруга:

— Валь, ты что, заблудилась? — подколола меня. — Сколько тебя ждать, ты где?

— Да тут я, на остановке, — а про себя подумала: «Я-то не заблудилась, а вот бабушка…»

— И что, ты придёшь?

— Иди одна, я, похоже, запоздаю.

— Ну, всё понятно с тобой, — и в трубке послышались гудки…

— Вы где живёте, на какой улице? — обращаюсь к бабушке.

— Из Красноярска я, поездом приехала, не здеш-ня-я-я я, — протягивает.

— Тогда я вас провожу, давайте мне сумку, на Говорова пойдём.

— Да она лёгкая, я ничего с собой не привезла, продукты в поезде поела. А вот конфетки есть, хотите, угощу? И она стала открывать сумку, но я вежливо отказалась, уговорив её оставить конфеты себе или угостить дочку. Судя по всему, сумка действительно была совсем не тяжёлая.

— Я денег им вместо гостинца привезла, пенсию скопила и привезла, мне-то одной много ли надо, вдруг подарком не угожу… А так купят что захотят, — улыбнулась.

Мне стало приятно до слёз, всплыли воспоминания о моей маме, бабушка чем-то походила на неё. Прямо как мама, щупленькая, такая же добренькая, даже лицом схожа, точнее, глазами и морщинками. Я назвала своё имя, а она своё. Её Таисией зовут. А вот отчество не спросила, хотя долго с ней ходила. Искали дочерину работу. Баба Тася всё-таки на нужной остановке вышла, просто улицу перепутала, вскоре она и место вспомнила, где дочь её живёт и где работает. До работы дошли быстро, но, как оказалось, дочка уже здесь не работает, а работает совсем в другом месте.

— А вы позвоните дочери, у вас есть телефон? А хотите, с моего звоните.

Я подумала, вдруг её разрядился или деньги на сотике закончились.

— Спасибо, Валечка, не буду звонить, зачем тревожить, у неё работа важная, нельзя отвлекать. Тогда мы направились к дому, где живёт дочь. Я не посмела оставить бабушку одну. Ей восемьдесят семь, но выглядит чуть моложе своих лет. А маме моей было восемьдесят четыре, когда она померла. Какое счастье идти рядом с бабой Тасей! Мы шли под ручку, прижавшись друг к дружке, словно подружки и не чувствовали холода. Нас согревало душевное тепло. Она мне немного рассказала о себе, а я о себе. Баба Тася то и дело меня называла то Валя, а то Валя-доченька. Особенно «доченька» приятно было слышать. Помню, однажды в магазине меня пожилой мужчина попросил посмотреть, какого дня выпущен кефир, и тоже назвал доченькой, так я топталась возле него в надежде ещё услышать «доченька». А тут… чем дольше нахожусь с этой бабушкой, тем больше вижу сходства с мамой. Она мне становится роднее и роднее. За время нашего разговора я ей раз пять повторила свой адрес, в надежде что запомнит. Звала к себе в гости, на что она вежливо отказывалась. Вот и общежитие, где живёт её дочь Светлана. Но вахтёрша на проходной сказала, что та с утра ушла на работу, а сын Светланин, похоже, дома, так как мимо неё не проходил. Мне было жалко расставаться, но порадовалась, что хоть внук дома. А баба Тася развернулась и шепчет мне: «Не буду его тревожить, ему шестнадцать лет, вдруг не один, кого домой привёл, а тут я заявлюсь…»

Я не знала, что делать в этой ситуации. «Как же так, — крутилось в моей голове, — дочери позвонить — боится потревожить, работа, видите ли, у неё важная, зайти к дочери в квартиру — внука боится побеспокоить. Ко мне пойти тоже не решается, но здесь её можно понять — кто знает, что у меня в голове? Сейчас время такое, полно всяких аферистов, а я так вот взяла и привязалась».

Из общежития мы вышли молча. Каждая думала о своём. Затем, глядя на меня, улыбчиво, но с грустинкой сказала:

— Ты не волнуйся, Валечка, к сыну пойду, он ведь тут, рукой подать, рядом дом.

— А вдруг и его дома нет? — задаю вопрос.

— Да дома должен быть, а то к тому времени и дочка с работы воротится. Ты иди, иди, Валечка, спасибо тебе большое. Тебя подруга, поди, заждалась.

— Да я уже никуда не пойду, разве что за хлебом в магазин заскочу.

Мы с ней крепко обнялись, я словно прощалась с мамой. Слёз своих не показала, они были глубоко спрятаны. Ведь когда-то и к нам наша мама приезжала, может, и она также плутала, да нам не сказывала…

— Вы в любое время можете прийти ко мне. Адрес запомнили?

Она печально кивнула, но я не уверена, что бабушка с таким скромным характером может прийти в чужой дом. За это короткое время она мне стала какой-то близкой, родной…

Снег поскрипывал под ногами, я снова стала мёрзнуть, прибавила шаг. А бабушка шла к сыну.

Слегка переваливаясь с ноги на ногу, прижав сотовый телефон к уху, по коридору поликлиники шла беременная женщина, а впереди неё бойко семенил мальчонка лет трёх. «Наверное, приболела, похоже, вот-вот родит, а сынишку не с кем оставить», — подумала я и вспомнила себя беременной. Тогда ещё не знали, что такое сотовый телефон, и всё как-то было иначе, в то время была введена талонная система…

— А я вот нежеланная, — нарушила молчание моя соседка, сидевшая рядом, не дав углубиться в воспоминания. Я настроилась её выслушать.

— Мамка не хотела, чтоб я на свет божий появилась, кули тяжёлые таскала, фляги полные с водой, и чего только не делала… а всё понапрасну. Рожала дома. Родила, укутала в дерюжку — и в сени, вениками прикрыла, наверное, думала, за ночь так во сне и окочурюсь. Но не вытерпело сердечко видать, где трое, там и четверо… Это мне крёстная почти перед смертью своей рассказала, а мама молчала… Тётя Надя, так её звали, поглаживая направление к врачу, продолжила:

— Но любила меня больше всех, а может, мне так казалось, может, вину за собой чувствовала. А может… я всегда послушная была, не капризная, закалённая, — потупив взгляд в пол, покачивая ногой, — без отца росли — живу, без малого семьдесят. Январская я, в лютый мороз родилась, — взглянула на меня и дальше продолжила. — Отец наш забияка был, посадили его, мне ещё и году не было. По пьянке в клубе драку учинил да переборщил, толкнул сильно друга-то, тот и помер на другой день. А вот пошто не вернулся с тюрьмы, так правду и не знаю. Сказывали, будто завербовался куда-то. Пробовала мама ещё раз не то замуж выходить, не то посожительствовать, так… придут да уйдут, то забулдыги попадались, а то… — махнула рукой.

Видя, что я внимательно слушаю, она рассказывала:

— Мама сильная была, бойкая, и на штукатурке работала, и в пекарне, да где она только не работала… И нас сызмала всему приучила. В строгости держала, хотя когда и побалует, прижмёт к себе. В деревне её звали просто Нюрка, но не обижалась, с её-то характером палец в рот не клади — оттяпает. Старший брат очень мало прожил, жалко, — глубоко вздохнула, — в первый класс уже ходил, из школы с ребятами шли, подошли к колодцу, воды захотелось им попить, набрали, попили, а его сверстник отпустил ручку ворота. Ты, поди, знаешь, если в деревне жила, железная такая, длинная?

— Знаю, — кивнула я в ужасе. Мысленно очутившись в родном посёлке, представив колодец на Садовой улице, я тоже боялась большую железную ручку. Промелькнуло воспоминание, как однажды в лютый мороз лизнула её. Долго боль ощущала…

— И как братец подлез? Видать, по виску попало, сразу у колодца и помер. Ох и плакала мама… Выпивать стала чаще прежнего, вся работа по хозяйству на нас, а я работы не боялась. — Замолчала и стала разглядывать свои руки, лежавшие на коленях.

— М-да-а-а, — протянула я и тоже уставилась на её руки. «Я и лошадь, я и бык, я и баба, и мужик», — прозвучало в моей голове. И прикоснувшись к её руке, вслух добавила:

— Крепкой закалки вы женщина!

История с братом не выходила у меня из головы. Жутко…

— Да какая там женщина, за двух мужиков пахала. Сено косить — я, воду носить, дрова колоть — снова я, и так всю жизнь, пока… — тяжело вздохнув, взглянула на дверь в кабинет к врачу в ожидании вызова. Оттуда никто не выходил, и никого не приглашали.

«Эх, — подумала я, — не успеет досказать, вижу, хочет со мной поделиться, есть чем, намыкалась бедная…»

— Здесь, в Томске, у дочки третий год живу. Всё хорошо, в тепле, и по нужде дома, и воду носить не надо, а нет-нет да потянет в село, тоска нападёт, — высказалась она, снова взглянув на дверь.

— И зачем сижу? Руки моей внучке не понравились, да они всю жизнь у меня сыпны — кожа така, сызмальства не до рук было, ну, когда смажу сметанкой, да… — обречённо махнула рукой.

«Кто следующий, проходите», — пригласила медсестра, выглядывая из кабинета.

— А идите, кто хочет, идите, — тётя Надя кивнула в сторону лавки, где сидело несколько человек.

— Вот очередь будет путать, — заворчала недовольная бабушка, которая, мне кажется, с любопытством вслушивалась в нашу беседу. Но всё же встала и пошла, позабыв надеть бахилы. Затем высунулась из кабинета, оставив за порогом обувь со словами: «Не утащат».

— Не упрут, — поддакнула тётя Надя, взглянув на мою обувь.

— А я не спешу, некуда мне спешить-то. Ирка, внучка, нескоро за мной приедет. Сама машину водит! — не скрывая восторга, продолжила. — А я с Люсей, сестрой, свиделась, в Крыму живёт. С внучкой летом ездили. Хорошо выглядит, муж-то военный у неё был, всё объездили, работа така у него. Она-то за ним как за каменной стеной жила. Плачет, схоронила недавно. А я давно, но слёз много не лила — пил, пил да руку поднимал. Трезвый не-е. Ох, шебутной пьяный был, суматошливый… Терпела, — тяжело вздохнула моя собеседница, слегка покачиваясь с боку на бок.

— А твой-то не пьёт? — чуть слышно шепнула после небольшой паузы.

Шепнула и я: «Нет, золотой»…

— Все они «золотые», когда спят, — ухмыльнулась тётя Надя. — А я однажды поленом его, поленом, сил уже не было. Залил шары и в рукопашную, да маты на чём свет стоит, и дети нипочём. Не сдержалась. Проучила, на время, правда…

Детей у меня двое было, сын в Тюмени жил, схоронила — рак, — она помрачнела, перевела дух и продолжила. — А дочка тут, на Каштаке живёт, и зять хороший, и внучка замуж собралась. Зять непьющий.

— А у тебя есть дети?

— Есть, сынок у меня, взрослый уже.

— Не пьёт?

— Нет, слава Богу, — сказала я вслух, затем повторила про себя.

Меня вызвали в кабинет. Но так не хотелось расставаться с ней, даже показалось, что знаю эту женщину давным-давно. Почувствовала, как ей хочется излить душу, поделиться со мной. Порадовалась, что её внучка в Крым свозила. Представляю, как удивлялась всему тётя Надя.

И вспомнились натруженные руки моей мамы. Как порой она на ночь прикладывала лопухи, чтобы унять боль, и обматывала их тряпицей. Тёти Надины руки были чем-то схожи с мамиными. Иногда так бывает, разговоришься с чужим человеком, доверишься ему, и на душе как-то полегчает.

Лето, жарища. В помещении-то куда прохладней, чем на улице. Умеет июльское солнышко в Сибири побаловать своим теплом. В сельсовете полно народу, кто за талонами пришёл (середина восьмидесятых — талонная система), кто бумагу какую подписать, печать поставить, а кто… — Вы нас, Ираида Петровна, распишите, пожалуйста, — старчески улыбаясь, сказал важно и чуть-чуть протяжно совершенно седой небольшого росточка, но крепкий на вид Пётр Анисимович, а рядом с ним стояла сухонькая и тоже небольшого росточка бабушка. Нет, это были не муж с женой, а совсем разные люди, которые нашли друг друга в преклонном возрасте. Они жили в доме для престарелых, в Лесной даче, там, скорее всего, и встретились, там и поняли, что вдвоём им будет легче справляться со старостью. Вот и пришли расписаться.

— Кого вас, да вам лет-то сколько, вы хоть помните?.. — приподняв очки, выпучив глаза, с удивлением задала нескромный вопрос Ираида Петровна, председатель сельского совета.

— Помню, — словно отрезал, — мне вот без двух годков девяносто будет, а Нюрочке… — его глаза засияли, заблестели, он сжал её ладонь в своей руке и трепетно добавил: — Она у меня ещё моложава, ей только восемьдесят исполнилось.

Нюрочка же застенчиво улыбнулась, вопрошающе посмотрев на Ираиду Петровну. Наступила тишина. Все, кто на тот момент в сельсовете находился, замолчали. Даже секретарша перестала печатать на машинке. Похоже, всем было интересно, любопытно.

— Зинк, а ты што молчишь, хоть бы поддержала молодых, сама-то, небось, трижды замужем побывала, — нарушив молчание, подытожил Фёдор Филиппович, богатырского телосложения, он то и дело утирал пот с лица.

— Эх Филиппыч, ты б уж помолчал, сам, небось, завидуешь. А я бы и ешо вышла, коль нашёлся вот такой, — и она, улыбаясь, кивнула в сторону Петра Анисимовича.

— А что, совет вам да любовь! — кланяясь, развела рукой, как это делают на свадьбах.

— А што, Зинка верно говорит, совет вам да любовь, — снова встрял Филиппин.

— А вы сходитесь да и так живите, — с ухмылкой предложила Ираида Петровна, сняв очки, поглядывая то на Петра Анисимовича, а то на скромно стоявшую Нюрочку. — А что, что вам ещё надо? Свадьбу хотите закатить? — рассмеялась…

В помещении стало шумно и весело. Кто-то пытался подтрунивать, кто-то советы давать, а кто-то вспомнил своё…

— Люди столько не живут, — донёсся хрипловатый мужской голос, — а вы расписываться пришли!

И вновь смех, все засуетились…