Читаем Целитель онлайн бесплатно

Примечание к части

Главы будут восстановлены по мере чистки комментов.

Отсутствовал из-за добровольно-принудительной "коммандировки" в жопу мира. В жопе мира почти никогда не было интернета и свободного времени, а писать не было либо сил, либо не на чем. Ближайшая прода - недели через три, не раньше. Я тупо забыл мир фанфика, нюансы и героев. Буду читать.

Как будет восприниматься мир душой, освободившейся от плоти? Какой вид примет, будет ли душа видеть и слышать в привычном понимании? Да и есть ли эта душа вообще?

Подобные вопросы всплывали порою в моей голове, но специально ответа я никогда не искал. Однако человек предполагает, а Бог располагает, как говорится, а потому и ответы на эти вопросы я получил совершенно неожиданно, и, как положено по закону жанра, в самый неподходящий момент. Момент успешности моей карьеры, личностного роста и благополучия. Мудрёно сказал, но так и есть — когда в жизни всё хорошо, судьба вполне может подкинуть подлянку, и в худшем случае ты умрёшь. И я умер.

Смерть страшна не только ожидающей тебя неизвестностью, но ещё и самим процессом. Глупое стечение обстоятельств, несколько глубоких порезов, и вот я уже нелепо умираю, истекаю кровью, а внезапное осознание, адреналин и учащённое сердцебиение лишь ускоряют процесс. Медленно наступающая тьма растворяет в себе обиду на обстоятельства. Когда даже мысли пропали в этой темноте и казалось, что не остаётся ничего вокруг, как что-то словно взорвалось.

Это сложно, крайне сложно описать словами. Будто ты всегда был слепым, глухим, не мог чувствовать запахов и даже тактильные ощущения были недоступны. Это можно было бы назвать сенсорным шоком, но при этом ты до сих пор слеп и глух в привычном понимании. Словно было некое осознание окружающего тебя пространства, но пространство это было странным и непонятным. Не было ни верха, ни низа, ни каких-то других направлений, а само это пространство было далеко не трёхмерным — нечто большее, всеобъемлющее.

Страх сковал сознание — в этом пространстве ты теряешь себя. Не так, что забываешься и становишься другим, нет. Ты чувствуешь, чувствуешь каждой крупицей сознания, как от тебя эти самые крупицы отщепляются и улетают прочь, смешиваясь с пространством вокруг. Ты знаешь, что лишился чего-то, но уже не знаешь, чего именно. Словно смотришь на медленно рассыпающееся прахом тело, знаешь, что оно рассыпается, знаешь, что только что лишился чего-то, но краткий миг - и это лишение кажется тебе нормальным, а точнее — словно так и было. При этом понимаешь, что это неправильно, а остатки логики намекают, что рано или поздно не останется ничего.

Не знаю, как долго я находился здесь, но к некоему неощутимому моменту страх за себя перешёл в уверенность — нужно что-то менять. Собрав остатки воли в кулак, сконцентрировался и начал пытаться удержать частички себя, не давая им разлетаться. Получилось это далеко не сразу, и к этому моменту я растерял довольно много. Наверное, много, тяжело судить о тяжести потери, ценность которой уже не знаешь.

Убедившись однажды, что частички от меня больше не отлетают, я решил попробовать вернуть утраченное, хоть и не знал, что именно потерял. Просто наобум пытался притянуть к себе хоть что-нибудь и закрепить это «нечто». Однако, вопреки моим ожиданиям, притянутые частички либо не хотели цепляться, либо цеплялись, но тут же отрывались вновь, ещё и унося с собой частички меня. Такая ситуация задела какие-то струны души, и, вознамерившись разобраться с этим плохим миром, пренебрегая собственной сохранностью, я с новыми силами взялся за попытки поглотить «что-то» из окружающего пространства.

Здесь нет ни боли, ни усталости. Мне тяжело судить об успешности моих попыток, хотя со временем различные притянутые частички перестали отлетать от меня и вполне надёжно держались. Однако назрел другой вопрос — сколько их нужно для целостности? И целостности кого? Серьёзно! Кто «Я»? Мои ли частички притянулись? Каждая частичка несёт в себе крупицу информации — ассоциацию, крохотное воспоминание, когда-то обдуманное мнение или идею, мысль и тому подобное. Они все такие разные, и логика подсказывает, что скорее всего противоречат друг другу. Какое-то чувство неправильности не позволяет соотнести ассоциативные ряды сознания рыцаря в железных доспехах, что жил в небольшой крепости, инженера-генетика, приписанного к некоему «второму флоту» Военно-Космических Сил, или, вот, какой-то собаки-дворняжки. Таких осколков было бесчисленное множество, и все разные, неполные обрывки, но я их старательно собирал.

«Кто «Я»?» — очевидный вопрос, но смысл и важность ответа на него были где-то далеко-далеко, главное — набрать частиц, чтобы точно не развеяться, быть наиболее полным. Мне казалось, что даже тогда, только появившись здесь, я не являлся цельным.

Однажды что-то изменилось. Крохотной частью сознания я видел жизнь. Словно я снова живой, маленький, лежу в детской кроватке с деревянной оградкой, знать бы, как эта конструкция называется. Вокруг порою суетятся люди, что-то делают, смотрят на меня странным взглядом. Это всё я чувствовал урывками, кусочками, краем сознания. Да, краем сознания, но это была жизнь. Упорядоченная линейная хронология, и происходит всё именно сейчас — я не мог посмотреть дальше, как с осколками. Но почему тогда «Я» ещё здесь, в этом негостеприимном мире, что первым делом попытался разрушить, растворить меня в себе? Я ещё не собран. Не все осколки. Собранное не упорядочено. Это причина? Нужно собирать…

***

В довольно богатом домике в Кроули, городке к югу от Лондона, царила праздничная на вид атмосфера. Чета Грейнджер праздновали одиннадцатый день рождения своего второго ребёнка, Гектора. Первым ребёнком была Гермиона, а в июле следующего года на свет появился мальчик, Гектор. И всё было бы прекрасно, если бы не его странные отклонения в ментальном плане.

Гектор с самого рождения проявлял абсурдный минимум какой бы то ни было активности. Будучи младенцем, он не плакал. Никогда. Даже испачкав пелёнки или проголодавшись, он мог сохранять молчание и находиться в каком-то отстранённом состоянии, словно и не здесь вовсе. Приходилось уделять ему очень и очень много времени. Порою Гектор словно одним глазком возвращался в этот бренный мир, проявляя какую-то активность и самостоятельность. Но это было редко и ненадолго. Эмме и Роберту было очень тяжело.

Позже, когда Гермиона уже училась ходить, бессвязно лопотать что-то на своём детском наречии, Гектор, которому уже пора бы хотя бы учиться ползать, сохранял полную отстранённость от происходящего, всё так же изредка «возвращаясь» и чуть более активно принимая участие в своём развитии.

В три года мальчик внезапно взял и пошёл. Без подготовки, без ничего. А целью его похода была смена дислокации — из одного угла детской в другой, где больше солнышка.

Примерно так же обстояли дела абсолютно со всем, чему дети обычно учатся. Гектор просто начинал что-то делать, сохраняя абсолютно безучастное лицо, глядя куда-то вглубь пространства пустыми глазами. Это пугало Эмму и Роберта. Это пугало маленькую Гермиону. Это пугало нянечку, которую пришлось нанять, ведь и работать когда-то нужно.

Со временем Гектор приобрёл некую самостоятельность. Будучи всё таким же отрешённым от мира и людей вокруг, он занимался какими-то своими непонятными делами, созерцанием, осмыслением или ещё чем-то. По крайней мере, так считали все в доме, когда мальчик на пару часов залипал в стену. Кто-то, может, подумал бы: «Неужели они не обращались к врачам?». Обращались, и очень даже часто. Вот только никто ничего сказать толком не мог. Однако энцефалограмма вкупе с прочими диагностическими процедурами показала чрезвычайно высокую единовременную активность всех отделов мозга. Строили предположения, теории и прочее, но никаких выводов сделать никто не мог.

К примеру, Гектор мог, если у него было настроение и под руку попадётся карандаш с бумагой, за пару минут создать рисунок фотографического качества. Вот только рисунок чего? Это уже был другой вопрос. Какие-то запредельные, немыслимые человеку объекты и формы, в которых прослеживалась совершенно недоступная пониманию логика. И такое было во всём. Как-то раз Гектор исписал три тетради мелкими формулами, но даже знакомый Роберта, профессор математики, сломал себе мозг в попытках осознать написанное и на месяц слёг в больницу.

С другой стороны, Гектор был довольно самостоятельным, в отличие от детей с аутизмом, и прочими отклонениями. Да, он не мог выполнять сложные комплексы действий, так как быстро уходил в себя, но сиюминутные потребности и операции выполнял так, словно действовал на одних рефлексах по давно отработанной схеме. И, как всегда, смотрел куда-то вдаль, заставляя всех очень сильно переживать за себя. Переживать, да, но для непривычного человека, это — страшная картина.

Гермиона, как и родители, тоже намучалась с Гектором. С семи лет, когда в ней прорезалось окончательное понимание того, что без посторонней помощи Гектор сгинет, девочка начала активно помогать родителям во всём, чтобы уже они могли больше внимания уделить брату — самой ей ну крайне не хотелось. Она помогала по дому, самостоятельно занималась уроками, ища информацию и пути решения своих детских, но важных проблем. Глубоко в душе она, пусть и немного, но недолюбливала Гектора — он источник просто феноменального количества проблем и забот! А ещё родители из-за этого почти не уделяют времени девочке. Пусть на самом деле это и не так, но дети видят всё совсем в ином свете.

А ещё у Гермионы был большой секрет. Она могла делать невероятные вещи, пусть и по большей части случайно, бесконтрольно. Девочка скрывала свой дар к различным телекинезам и подобному от родителей, ведь им и так мороки хватает.

Вот и сейчас, четвёртого июля девяносто первого года, никто не ждал ничего необычного. Очередной скромный праздник, тихий и спокойный. Гектор вместе со всеми покушает торт, получит подарки в виде наборов для рисования, ведь на что-то более сложное у него просто не хватает времени от «проблесков сознательности». В общем, получит подарки и уйдёт к себе, а остальная семья переведёт дух и поздравит друг друга с очередным тяжелым годом. Гермиона обязательно расскажет о своих успехах в школе и скромно потупится на вопрос о друзьях — нет друзей, не до них.

Всё так и шло, и Гермиона скромно уставилась на свои коленки, сидя за столом — озвучили тот самый вопрос. Но раздался неожиданный и совсем не музыкальный звук дверного звонка.

— Я открою, — Роберт, среднего роста русоволосый мужчина, отец семейства, встал из-за стола и направился к двери.

Эмма, коротко стриженная красивая брюнетка, отставила в сторону чашечку с чаем, прислушиваясь к разговору у дверей. Точно так же поступила и Гермиона. Лицом девочка пошла в мать, а вот волосы — этакая смесь обоих родителей, кудрявая, своевольная и непослушная копна разных оттенков русого, от тёмного до очень светлого.

Спустя пару минут Роберт вернулся в гостиную к накрытому столу, а за ним шла высокая статная леди в изумрудном закрытом платье в пол и чёрной мантии. Возраст её был неопределённый, но не молода — лёгкие редкие морщинки и седина выдавали в ней леди много старше Эммы, хотя если не всматриваться, то не дашь и больше сорока.

Леди представилась как профессор трансфигурации и замдиректора Хогвартса, Минерва МакГонагалл. Ловким движением волшебной палочки она убедила присутствующих в существовании магии, чем порадовала Гермиону и удивила родителей. В общем, пришла она, чтобы передать два приглашения на обучение в Хогвартсе. Гермионе и Гектору.

— Профессор, — буквально потемнел лицом Роберт. — С Гектором могут быть некоторые проблемы.

— Что же такое? — удивилась профессор, сидя за столом вместе со всеми и отпивая предложенный чай. — Где, кстати, молодой человек?

— Он у себя, — ответила Эмма.

Все встали из-за стола и направились на второй этаж. Перед самой дверью они остановились, и Эмма вновь заговорила:

— Вы знакомы с таким заболеванием, как аутизм?

— Имею представление, — кивнула МакГонагалл, переведя строгий взгляд на Эмму и Роберта.

— Очень похожая ситуация, но не оно, — кивнул Роберт, а Эмма открыла дверь и все они шагнули внутрь.

Простая комната светлых тонов. Обычная кровать как всегда аккуратно заправлена. Меловая и пластиковая доски на стенах исписаны совершенно непонятными символами, знаками и схемами, редко перемежаясь со знакомыми цифрами. От дальнего угла к окну тянулся шкаф явно для одежды, а рядом был низкий стол, за которым сидеть нужно на полу — на стульях Гектор сидит только в случае необходимости, к примеру, на кухне. Прислонившись спиной к шкафу, на полу сидел черноволосый мальчик, пустой взгляд голубых глаз которого направлен был куда-то вдаль. МакГонагалл даже слегка удивилась тому, насколько ребёнок был симпатичен лицом. Правда, лицо это не выражало никаких эмоций и не несло никаких следов, характерных людям с ментальными расстройствами — просто маска без эмоций. И это вызывало подсознательную тревогу и страх.

— Позвольте уточнить, — после минутной паузы заговорила профессор. — Гектор иногда становится адекватнее?

— Редко и не особо ощутимо.

— Он такой с самого рождения или после какого-то происшествия?

— С рождения. Мы проводили все мыслимые и немыслимые анализы, посещали разных специалистов, но единственное, что удалось выяснить — аномально высокая активность мозга.

МакГонагалл поджала губы и поправила пальцем свои очки.

— Я бы посоветовала вызвать целителя из Мунго.

Увидев непонимающий взгляд взрослых и девочки, МакГонагалл пояснила:

— Больница Святого Мунго является магическим лечебным заведением. Возможно, наши целители смогут помочь или хотя бы определить курс лечения.

Из присутствующих только Роберт заметил тень печали на лице профессора. Профессор явно сталкивалась с чем-то подобным, но не стоит лезть в это дело.

Получив согласие на вызов медика и поняв, что сами-то Грейнджеры с этим вопросом не справятся, МакГонагалл наколдовала призрачную кошку, что-то нашептала ей, и та ускакала прочь, растворившись в воздухе. Как сказала профессор, таким образом она вызвала своего знакомого целителя, а через пару минут раздался звонок в дверь. На пороге стоял немолодой и чуть-чуть полноватый мужчина с лёгкой проседью в тёмных коротких волосах. Одет он был в обычную тёмную мантию и представился целителем Сметвиком.

Порядка получаса целитель крутился вокруг всё так же неподвижного Гектора, взмахивал палочкой, что-то наговаривал, а на лице его чётко виднелись любопытство и энтузиазм. Роберт негодующе сжал кулаки, но Эмма погладила его по плечу.

— Теперь ты понимаешь, как чувствовали себя родители того мальчика, вокруг которого ты крутился на осмотре и всё приговаривал: «Какой интересный случай!».