Читаем Царство человека онлайн бесплатно
Царство человека
В маленьком домике, разыгралась трагедия … у сына умирает мать. Столкнувшись с такой проблемой, Аркадий Павлович за всю свою жизнь, первый раз пропускает свой рабочий день на работе. В его голове вращается ураган мыслей и весь мир тут же меняет для него свою сущность. Закрывшись в своём тёмном уголке, он снова и снова, вспоминает и переживает своё прошлое вместе с мамой. Он был ребёнком, взрослым, а теперь он всего лишь одинокий старик, без своего будущего потомства. «Зачем вообще жить?» – вращается в его голове вопрос снова и снова. Он заблудший странник на необитаемом острове, пытающийся справиться с своей природой… но хищники постепенно окружают его со всех сторон. Он хочет повернуть Землю вспять и покорить космос. Ему неведом страх и сожаление. Пытаясь понять свою мать, он покидает своё тело и выситься всем духом, всё выше и выше. Дойдя до вершины мира, он снова хочет увидеть солнце … А под его яркими лучами … царство человека.
Прочее / Классическая литератураПосвящается Достоевскому Фёдору Михайловичу
Нам тебя не хватает
И вот бедняк,
Что бредёт по заплутавшейся тропе,
Ему неведомы голод, дождь и слякоть,
Он поглощён одной великой мыслью,
Что кроется в одной темнице,
Он мыслить любит в одиночестве.
Но вот в тумане кроется одна беда:
Он один… и в одиночестве умрёт.
И сказал Господь Самуилу: послушай голоса их и поставь им царя.
И сказал Самуил израильтянам: пойдите каждый в свой город.
На полпути земного бытия,
Утратив след, вступил я в лес дремучий.
Он высился, столь грозный и могучий,
Что описать его не в силах я.
И при одном о нём воспоминанье
Я чувствую душою содроганье.
Ужаснее лишь смерть бывает нам;
Но ради благ, найденных мною там, —
Скажу про всё, увиденное мною.
Не знаю сам, как сбивчивой тропою
Я в этот лес таинственный вступил:
Глубоким сном я вдруг охвачен был.
Если поглядеть на нас просто, по-житейски, мы находимся в положении пассажиров, попавших в крушение в длинном железнодорожном туннеле, и притом в таком месте, где уже не видно света начала, а свет конца настолько слаб, что взгляд то и дело ищет его и снова теряет, и даже в существовании начала и конца нельзя быть уверенным.
ПРОЛОГ
На земле останавливается время.
Искариот
Ты видел это?
Фарисей
Говорят, так нынче
Ужас просыпается.
Искариот
Но он ещё не знает.
Фарисей
Куда уж там,
Если б знали все
На свете, что в мире
Было бы с людьми?
Искариот
Час пробил.
Фарисей
Ты слышал это?
Искариот
Он просыпается.
Фарисей
Уходим.
ЧАСТЬ
I
Какая мука, что не можешь найти слово, чтобы передать мысль.
Герцог
Нам грустный мир приносит дня светило —
Лик прячет с горя в облаках густых.
Идём, рассудим обо всём, что было.
Одних – прощенье, кара ждёт других.
Но нет печальней повести на свете,
Чем повесть о Ромео и Джульетте.
История – свидетельница времён, свет истины, жизнь памяти, учительница жизни, вестница старины.
Обычно я не встаю так рано. Но сегодня… сегодня что-то заставило меня проснуться. Не знаю, что именно, но это случилось.
Я смотрю на время – тридцать минут седьмого, а в восемь мне уже на работу. И спать… спать почему-то не хочется.
Я иду в кухню и ставлю чайник. Кофе… я обожаю кофе.
По ветру плывёт звон колокола.
В церкви идёт служба.
Я выхожу во двор и начинаю курить.
В июне погода прекрасна. Свежесть утренней травы… её запах.
Я смотрю на небо и понимаю, что нет лучшего места на земле.
Свист чайника нарушает тишину. Я докуриваю сигарету и захожу в дом.
Выключаю чайник, заливаю кофе, добавляю молока, сажусь и смотрю в окно.
Бушующий ветер… Неугомонное море… Мрачное небо… Дождь… Гром… Солнечный закат.
В голове кружит ураган.
На земле танцует буря.
Пуск.
Стиральная машинка запущена.
Грязное бельё начинает стираться.
Не знаю, что именно меня разбудило, но это утро довольно необычное.
Образы. Терзающие меня мысли. Они проносятся в голове с космической скоростью, и их нельзя остановить.
Отпив из кружки кофе, я встаю и бреду к холодильнику. Достав яйца, начинаю делать омлет. Каждое разбитое яйцо прерывает чью-то жизнь. Мне довольно трудно представить, сколько я разбил таких вот яиц за свои пятьдесят семь лет.
Запах жареного гуляет по кухне.
Выключаю конфорку и медленно выкладываю омлет на тарелку. Сев за стол, я только сейчас понял, что забыл добавить в омлет молоко. Я бы не назвал это катастрофой, я бы сказал, что это скорее резкое изменение климата в моей душе.
Тучи закрыли небо от света.
Но если бы я забыл добавить молоко в кофе, то на улице точно пошёл бы дождь.
Ем и думаю. Что-то всё-таки не даёт мне покоя. Но что? Что это может быть?
Смотрю на часы – пять минут восьмого. Пора собираться на работу. Работать грузчиком двенадцать часов в день на заводе довольно сложно и утомительно. У большинства старых рабочих впоследствии вырабатывается лень. С приходом нового рабочего появляется ответственность. Лень умножаем на ответственность и получаем совесть.
Вспоминаю о матери. Я всегда её навещаю. И сегодня у неё день рождения.
Моей маме ночью исполнилось девяносто восемь лет.
Анастасия Павловна Воронцова. Её отчаянный крик свет услышал шестнадцатого июня 1923 года. Её мать Ева Павловна умерла при родах в Калининграде. После мою мать, отдали на воспитание священнику Иннокентию Августиновичу по просьбе Ирины Анатольевны, подруги – Евы Павловной, Ирина вскоре скончалась и унесла с собой огромную историю жизни Евы Павловной, как и о существовании её мужа. Своего отца моя мать так и не узнала. О первой половине жизни своей мамы я имел смутное представление. Она мало что мне рассказывала, как в общем, так и об отце. Хотя я всё же думал, что моей матери просто не повезло в любви, как когда-то и её матери.
Направляясь в её спальню, я думаю о целой веренице событий.
Дверь в комнату матери всегда открыта. Стою у порога и смотрю на неё. Она спит. Подошёл к окну. Опустил жалюзи. В комнате становится темно. Сажусь на кровать. Смотрю на её лицо. Веки вовсе не закрыты, а полуприкрыты. Это меня настораживает. Тихо зову её, но она не отвечает. Машу перед глазами… никакой реакции. Вытянув два пальца, я проверяю пульс на шее. Он отсутствует. Трогаю правое запястье и ощущаю ту же тишину. Признаться, я не доктор, но… её лицо… Да нет, наверное, я сделал что-то не так. Кладу руку на сердце. Оно не бьётся. Склонившись над головой, правым ухом слушаю дыхание. Его нет… Я открываю её веки и вижу в глазах пустоту. Закрыв их двумя пальцами, я смотрю в пол и вижу там сияющую пропасть мрака.
Сегодня понедельник, двенадцатое июня. Время смерти – девять минут восьмого. И я понимаю, что этот день я никогда не забуду… День, когда умерла моя мама.
Сев на пол, я осознаю, что это тот самый день, к которому меня готовили всю мою долгую жизнь. Я понимаю, что сегодня точно не пойду на работу.
Умереть в свой день рождения, пожалуй, самая страшная насмешка, от судьбы.
Встав и покинув комнату матери, я вышел из дома. Сев на ступеньки у порога, закурил, думая о том, что не хочу вызывать скорую помощь и полицию. Не хочу звонить на работу и говорить начальнику, почему же я всё-таки не вышел сегодня на работу. Вообще не хочу, чтобы об этом кто-то узнал. Я просто никому и ни о чём не хочу говорить. Пусть всё идёт своим чередом. Как будто ничего и не было.
Докуриваю сигарету. Иду в дом. Сажусь на кровать в своей комнате и смотрю на книжный шкаф, в окно, на письменный стол – куда угодно, лишь бы отвлечься.
Над землёй встали грозные тучи.
Встаю с кровати. Иду в комнату матери. Пересекая коридор, смотрю в окно. Мысли колышутся, как листва на дереве. Бросив себе под ноги смутный и тяжёлый взгляд, я сбавляю шаг и начинаю идти медленно. Мои шаги подобны цапле. Спешить в комнату матери мне почему-то не хочется.
Я так и не понял, в чём точно заключается моё промедление, но на пороге спальни всё же оказался довольно быстро.
Рядом с окном стоит мольберт. На холсте изображены незаконченные черты человека.
Моя мама – художник, и эту картину она начала вчера… Да, ещё вчера мы пили с ней кофе… а сегодня… Да, всё это довольно странно. Но вот кого она хотела изобразить? Мужчину? Женщину? Ребёнка?
Я подхожу к её кровати и сажусь на пол. Дальше меня опять охватывают иллюзии.
Её поцелуи… Я помню, что она целовала меня, но не могу представить себе зрительную картину. Как именно это было? Как? Как её губы целовали меня? Каждая мать целовала своего ребёнка, но зрительное воспоминание остаётся не у каждого в голове. Большая часть людей помнит слова, но зрительную часть воспоминаний со временем охватывает туман.
Дальше мои мысли со скоростью света возвращаются в прошлое. Маленькие отрывки моего детства. Они расплывчаты и туманны. Я в шкуре младенца, но всё, что меня окружает, стёрлось из памяти. Есть только игра моей фантазии. Я рисую себе то, что должно быть перед ребёнком, и пытаюсь вспомнить обстановку, окружавшую меня в то время. Но как бы я ни старался, из этого ничего не выходит.
Внезапный шум самолёта обрывает моё прошлое. Повернувшись в сторону окна, я смотрю на закрытые жалюзи. Я понимаю, что замурован со всех сторон. Не могу выйти, и в моём доме нет выхода. Повсюду за окнами висят железные решётки, а дверь закрыта снаружи на замок.
Я смотрю на мать. На её старом лице написан огромный роман, и имя его – «жизнь». Седые волосы олицетворяют её старческую мудрость. Обвисшая кожа говорит о её возрасте, а вылезшие из-под кожи вены кричат о долгом и тяжком труде.
Я хватаю её свисающие волосы и начинаю перебирать их кончиками пальцев. Отделить каждый волосок от другого получается довольно трудно. Взявшись за прядь её волос, подношу к лицу. Аромат духов говорит о том, что она ещё жива.
Вышел на улицу и осмотрелся. Недалеко от порога стоял стол со стульями. Усевшись за стол спиной к дому, я уставился прямо на забор, затем на небо, а после закурил.
После недолгого затишья я увидел, как моя калитка начала открываться. Это был Пётр Петрович. Наш местный священник. Немного наклонив голову, он просил тем самым разрешения войти в мой двор.
– Войдите, войдите, Пётр Петрович, войдите!
Переступая маленькими шажками, Петрович шёл с большим букетом красных роз, прихрамывая на правую ногу: три года назад его сбила машина. Он подошёл ко мне:
– Всё так же губите своё здоровье, Аркадий Павлович?
– Стараюсь, Пётр Петрович, стараюсь.
Докурив и бросив сигарету себе под ноги, я тут же затушил её.
– Вот ещё и нашу матушку-природу губите, – вытянув указательный палец, он показал мне под ноги.
– Как могу, Пётр Петрович, как могу. Да вы присаживайтесь, не стойте.
– Благодарю, милейший. – Он сел напротив, сжимая цветы в левой руке, взял паузу и начал меня осматривать. В общем, всё было в его манере. И… меня почему-то это всё успокаивало. Его главной чертой характера было спокойствие. «Одинокий камень среди пустынных песков» – название его картины и подпись художника внизу.
Пётр Петрович Воронцов – выходец из простого и бедного народа. Сирота. Окончил школу. Потом подался работать в поле. Потерял жену двадцать лет назад. Вера Константиновна летела в Санкт-Петербург. Хотела посетить Эрмитаж. Но вот Бог решил по-другому. Самолёт упал. На борту было сто восемьдесят пять человек, включая и экипаж. Никто не выжил. С тех самых пор Петрович и подался в религию.
Седые короткие волосы – говорили о мудрости, голубые глаза – рисовали огромное море. Для среднего роста я бы сказал, что он был худым. Старая потёртая клетчатая рубашка, где жёлтые и серые цвета вели своего рода шахматную игру. Чёрные брюки и заношенные коричневые туфли заканчивали образ пятидесяти восьмилетнего человека. Круглое щетинистое лицо на фоне простой изношенной одежды выражало измученного временем человека.
– Я чего, собственно, пришёл… Матушку-то вашу поздравить хотел.
– Увы, Пётр Петрович, у старых людей ещё сон на дворе.
– Это хорошо, пусть спит. Сон есть лучшее лекарство как для тела, так и для разума. Её любимые, – он опустил взгляд на цветы, – требуют воды, Аркадий Павлович.
Я взял цветы и зашёл в дом. В зале над софой на полке стояли круглые белые вазы. Я взял одну из них и набрал воды. Окинув комнату матери быстрым взглядом, я решил поставить вазу с цветами на подоконник.
Прошёлся по комнате. Сел на кровать. Посмотрел на её лицо.
Когда я видел человека, у меня всегда была склонность определить его возраст. Точный возраст всегда трудно предположить. Вот у человека красивое лицо, но он не следит за внешним видом. Или же наоборот.
Вышел из дома.
Пётр Петрович сидел с кошкой на руках. У меня не было кошек. Наверное, уличная или соседская.
Диалог с Петровичем будет весьма необычным. Как вообще и всегда. Он был для меня своего рода отцом. Я не мог сказать ему просто Пётр. Нет. Только Пётр Петрович – из уважения к его возрасту и религии. Таких людей уже мало оставалось на земле, а время летит.
Сев напротив него, я опустил голову и посмотрел на землю.
– Ну что, рассказывайте, как ваше здоровье, как дела идут, – он одарил меня улыбкой. Яркое солнце сделало его лицо молодым. Я заметил, что железных зубов у него уже на порядок больше. Старость не радость.
– Признаться, не очень.
– Что так?
– Ну…
Кошка прыгнула на траву и пошла в сторону калитки.
Я немного зашёл в тупик и не мог ответить. Пётр Петрович имел весьма интересную манеру. Каждую неделю он делал обход и посещал то соседей, то незнакомцев, справляясь об их благополучии. Я не мог сказать ему вот так, сидя здесь, о смерти своей матери. Это была не та обстановка, да я и не хотел ворошить муравейник, который сиживал у меня в голове. Немного помолчав, я ответил:
– Скажем, что проблемы скорее душевного характера, нежели физического.
– Ах вот как! Ну, а поделиться-то не хотите?
– Нет, что вы, Пётр Петрович. Я как-нибудь сам разберусь.
– Ну а матушка-то ваша как, Аркадий Павлович? Не хворает?
Я опустил голову и посмотрел на траву.
– Да нет… мне порой кажется, что она и нас с вами переживёт.
Он засмеялся.
– Это хорошо, хорошо. Но всё же старикам трудно спать. Ибо за их плечами огромное прошлое. Им трудно заснуть, и в то же время они рано просыпаются.
– Знаю, знаю, Пётр Петрович. Но мама мне в этом не признаётся. Поэтому мне и приходится порой растворять таблетки со снотворным на ночь глядя в кружке с чаем или водой, чтобы она заснула.
– Сей обман не грешен, Аркадий Павлович. Но вот что обидно… душа к старости становится сильнее тела. И только, увы, только тогда! Заметьте… только тогда, когда человек узрел… к нему тут же приходит смерть.
– И к этому мы все только и приходим.
– На что есть воля Божья. Но хвала ему в царстве его Божьем. Душа-то не умирает. Она лишь совершает переход после смерти тела в мир иной.
– Что будет, то будет.
– Будет, будет. Смерть-то – она уже не за горами, Аркадий Павлович.
– Ну а ваши-то как дела?
– Не жалуюсь, – он посмотрел на небо, – ну… разве что только Богу. Но и во всём хорошем есть и свой дьявол. Да вот вчера, к примеру, в церковь один человек забрёл. Исповедоваться хотел.
Встав со стула, он придвинулся ко мне вплотную. Махнул мне рукой – я понял намёк и наклонился поближе. Продолжая свой рассказ, он тут же перешёл на шёпот:
