Читаем Царский поцелуй онлайн бесплатно

С тех пор как государыне Екатерине Алексеевне пошел седьмой десяток, она взяла привычку вставать в восемь утра, но первая камер-юнгфера Мария Савишна Перекусихина по-прежнему, как в былые годы, являлась в августейшую спальню к шести. В ожидании пробуждения императрицы Перекусихина устраивалась в низком пуховом кресле и задремывала; не единожды случалось ей просыпаться от прикосновения вставшей с постели Екатерины.

Сегодня, однако, Мария Савишна застала Екатерину на ногах, над корзиной, в которой на розовой атласной подушке, обшитой кружевами, ночевало семейство левреток. Сейчас на подушке лежала только одна собачка, остальные жались к ногам императрицы и тихонько поскуливали.

— Как почивали, матушка? — спросила Перекусихина, не сразу сообразив, что собачка в корзине мертва.

— Околел Сутерланд, — сказала Екатерина, будто не слыша ее. — Всю ночь возился и околел.

— Прикажете убрать?

— Полежит пусть пока, чучелу из него сделаем. Не везет нам, Мария Савишна, с Сутерландами-то.

И это была чистая правда. Околевшая левретка, подарок придворного банкира барона Сутерланда, прихотью императрицы носила кличку, совпадавшею с именем дарителя, а тот накануне изрядно огорчил Ее императорское величество. Понадобилось срочно перевести в Англию два миллиона рублей, но денег не оказалось, тогда как еще совсем недавно Сутерланд докладывал о платежеспособности двора. Прижатый к стенке, банкир признался в растрате двух с половиной миллионов, но тут же переложил большую часть вины на ближних вельмож императрицы: дескать, берут в долг, но никто, кроме графа Безбородко и князя Вяземского, отдавать назад не думает.

Нынче днем императрице предстояло выслушать доклад Гаврилы Державина, назначенного по желанию фаворита Платона Зубова расследовать это дело и метившего в кабинет-секретари. Екатерина приближать неудавшегося губернатора Державина не хотела, отговаривалась тем, что четверых секретарей — Безбородко, Храповицкого, Соймонова и Турчанинова — ей вполне достаточно, но Зубов настаивал, и она уже готовилась уступить. После недавней смерти всесильного Потемкина фаворит был озабочен тем, чтобы расставить всюду своих людей и прибрать власть, которая выпала из рук светлейшего князя.

— Не выспалась я... — сказала императрица, казалось бы отвечая на вопрос Перекусихиной, но на деле разговаривая сама с собой. — Вели Катерине Ивановне, пусть подает умываться...

Мария Савишна чуть заметно пожала плечами. Держать при себе медлительную, вечно опаздывающую калмычку Катерину Ивановну было странно, и уж тем более странно было ожидать, что Катерина Ивановна тотчас, по первому зову, явится в ранний неурочный час. Будучи в хорошем расположении духа, императрица обычно журила калмычку, говоря: «Если впредь так опаздывать станешь, разлюбезная Катерина Ивановна, то выдам тебя замуж. Это я твою нерасторопность терплю, а муж терпеть не будет». В сей раз, когда по прошествии двадцати минут ожидания Катерина Ивановна, плохо прибранная и заспанная, явилась с водой, налитой в золоченую чашу, Екатерина не сказала ни слова, ополоснулась и с недовольной гримасой прошествовала, сопровождаемая собаками, в рабочий кабинет.

Первая камер-юнгфера, доверенное лицо и хранительница интимных тайн, смиренно опустила глаза. Бессонница и смерть собаки, с утра пораньше напомнившая Сутерландову историю, стали поводом к раздражению императрицы, но причина ее плохого настроения заключалась в ином — Платон Зубов провел ночь вне Зимнего дворца, и матушка ночевала одна. Даже то, что Екатерина сама - дабы развеялся! - настояла на его участии в ночных маневрах Семеновского полка, не мешало ей ревновать и строить невероятные предположения насчет неверности молодого любовника. Зубов должен был появиться к малому выходу императрицы, и Перекусихина не сомневалась, что настроение Екатерины изменится в лучшую сторону

В кабинете Екатерина выпила свой крепчайший, сдобренный густыми сливками кофе, который для нее варили из расчета фунт на пять чашек, понюхала табак, чтобы прочистить мозговые протоки, и пригласила для написания писем кабинет-секретаря Александра Васильевича Храповицкого, известного способностью писать с той же скоростью, с какой Екатерина говорила, да еще и придавать стилистическую приятность не совсем правильному русскому языку матушки. С диктовкой, однако, дело не пошло: мысль ускользала и слова вместе не складывались. Екатерина отложила письма на завтра и приказала подать бумаги, предназначенные на подпись. Достала из футляра очки, надела и стала читать — Храповицкий с удивлением отметил, что очки, дополнившие белый тюлевый чепец и гродетуровый^{1} капот с широкими складками, вдруг показали, подобно последнему мазку живописца, истинный возраст императрицы и разом превратили ее в старуху. Но лицо кабинет-секретаря осталось бесстрастно. За многие годы, проведенные в непосредственной близости трона, Александр Васильевич научился скрывать свои чувства.

Тем временем приемная наполнилась людьми — подошло время докладов. У окна, напустив на себя задумчивый вид, застыл юный брат фаворита Валерьян Зубов, тоже, по слухам, не миновавший постели Екатерины. Его в скором времени ожидал безумный поход, увенчать который, согласно планам императрицы, следовало завоеванием Тибета.

Рядом с ним стоял, приятно улыбаясь, Александр Андреевич Безбородко, ежедневный докладчик по важнейшим делам, давным-давно переросший формальную должность кабинет-секретаря и ныне возглавляющий Коллегию иностранных дел; на днях ему предстояло отбыть в Яссы, чтобы продолжить переговоры с турками, начатые, да не законченные Потемкиным. Подле Безбородко суетились, заискивая, два бежавших от якобинцев француза — граф Эстергази и маркиз Ламбер.

Взад-вперед гордо прохаживался невысокий плотный человек с крупными чертами лица - обер-полицмейстер Рылеев, славный своей глупостью и занудливостью, в чем с ним мог сравниться разве что генерал-прокурор князь Александр Алексеевич Вяземский, коему императрица придумала прозвище Брюзга: но Вяземский уже два года лежал в параличе, и при дворе о нем стали позабывать. Когда Рылеев проходил мимо Александра Васильевича Суворова, графа Рымникского, тот всякий раз вскидывал хохлатую голову, делавшую его похожим па петушка, и смешно бодал воздух — странности Суворова, впрочем, никого уже не удивляли.

Здесь же были граф Иван Петрович Салтыков, новоиспеченный санкт-петербургский главнокомандующий, генерал адъютант Пассек, братья Иван и Захар Чернышевы, оба гене-рал-фельдмаршалы. Захар, бывший любовником Екатерины лет сорок назад, еще когда она была женой наследника престола и великой княгиней, насмешливо сощурился на младшего Зубова, потом ответил небрежным кивком на поклон притулившегося у стены Гаврилы Державина.

Невооруженным глазом было заметно, что кандидат в кабинет-секретари находится не в своей тарелке; высокий, узколицый, он стоял, будто аршин проглотил. Вчера Храповицкий, с которым когда-то водили короткое знакомство, тонко, ничем не нарушив этикета, дал понять ему, что он чужак при дворе. Сегодня то же самое — походя, отнюдь не специально, пожалуй, даже не думая о нем, — демонстрировали собравшиеся в приемной. Его не считали равным — да и знали, конечно, что вовсе не так близок он Зубову, как можно судить по неожиданной протекции, что протекция эта вызвана совпадением случайных обстоятельств и, следовательно, впредь особо рассчитывать на поддержку фаворита ему не приходится.

А сам он знал это еще лучше других. Разве что удастся услужить Зубову в новой должности, но сие сбудется, если интерес фаворита совпадет с интересом государственным, — иного Державин не понимал. Что же до ласкательного славословия, всегда окружавшего любовников государыни, в чем ему, с богоданным талантом стихотворца, казалось бы, и карты в руки, то давно уже понял он: искусство льстить ему чуждо. Не раз пытался ради карьеры сочинять оды сильным мира сего, но получалось совсем не о том, о чем следовало, — иной раз больше походило на сатиру, и бумага предавалась огню.

Далее славящую государыню «Оду к премудрой киргизкайсацкой царские Фелице», после которой матушка обратила на него внимание, он поначалу спрятал, опасаясь собственных дерзких намеков на сильнейших вельмож, и лишь по неумению Осипа Козодавлева^{2}, соседа по квартире, хранить тайну стихи получили известность, оказались напечатаны в журнале княгини Дашковой «Собеседник любителей русского слова» и попались на глаза Екатерине. К счастью, ода императрице понравилась, она увидела в ней свой идеальный портрет и отблагодарила автора пакетом с надписью «Из Оренбурга от Киргизской Царевны мурзе Державину»; внутри пакета были золотая в бриллиантах табакерка и пятьсот червонцев.

Последующие дни принесли ему громкую славу, и вельможи, которых он опасался, поспешили засвидетельствовать почтение его пиитическому таланту. Стихи дали шанс на восхождение: он получил олонецкое, потом тамбовское губернаторства, но успехов не снискал, зато вспыльчивым характером и солдатской прямотой умножил число врагов, попал под суд и, хотя был вчистую оправдан, получил полную отставку. «Пиши стихи», — велела матушка в ответ на просьбу подыскать новое место на государственной службе. А он хотел служить, ибо был человеком долга; поэзия и служба его вдохновлялись из одного источника. Поэты не то что царедворцы — у них слова и дела часто совпадают. Этого Екатерина понять не могла...

Первым по традиции вошел к императрице Рылеев. Обычно матушка немало развлекалась в беседах с обер-полицмейстером — Рылеев боялся показать свое незнание и потому с готовностью и не всегда впопад обстоятельно отвечал на любые вопросы. Но сейчас Екатерина слушала рассеянно. Доклад обер-полицмейстера казался ей скучен, ничего примечательного в столице и империи за прошедшую ночь не случилось; не считать же за происшествие то, что на вечерней службе штаб-лекарша Распопова подожгла свечой майоршу Боде, загородившую ей вид алтаря, — тем более что подожженную тотчас и потушили. Екатерина с трудом дожидалась, пока Рылеев доберется до реестра лиц, въехавших в Санкт-Петербург, но зачитать реестр не дала.

— Ступайте, Никита Иванович, — сказала она, сопроводив слова нетерпеливым жестом, и уже в спину, когда обер-полицмейстер проходил двери, добавила: — Распорядитесь, чтобы из Сутерланда сделали чучелу.

Рылеев остановился, потом медленно обернулся.

— Но, Ваше величество... Дело ли это полиции?..

— Что? — переспросила Екатерина, и Рылеев безошибочно определил наступающую грозу. — Вы недовольны? Считаете, что чучелы должны делаться помимо полиции?

— Матушка... — только и выдохнул Рылеев. — Обязанности полиции... это есть обязанности...

— Ступай, — с трудом смиряя гнев и переходя на «ты», что с ней бывало нечасто, сказала Екатерина, — и не забывай, что одна лишь у тебя обязанность: беспрекословно исполнять мои приказания. Понял? Иди и исполняй!

— Понял, матушка!..

Обер-полицмейстер вывалился в приемную, отдышался и увидел Державина.

— Гаврила Романович! — почти вскричал он, привлекая общее внимание, но тут же понизил голос до шепота: — Вы докладываете по делу барона Сутерланда, я знаю!

— Именно так, — сухо подтвердил Державин.

Рылеев ухватил его под локоть и чуть ли не силком потащил в угол приемной.

— Государыня, — он приподнялся на носках и зашептал Державину в самое ухо, — велела сделать из Сутерланда чучелу. А ведь он человек... и живой к тому ж... Я пытался... я пытался возражать, но она неумолима...

— Слыханное ли дело?.. Я думаю, Никита Иванович, вы не поняли Ее величество, она, наверное, изъяснялась иносказательно.

— Ах, Гаврила Романович, Гаврила Романович... — Рылеев заговорил совсем уж тихо: — Мое место давно бы стало вакансией, понимай я плохо иносказания Ее величества...

— Хорошо, — пообещал Державин, — я задам вопрос об этом во время доклада.

— Благодарю вас. — Рылеев принял свою всегдашнюю гордую осанку и повернулся к выходу.

— А вы куда же? — спросил Державин.

— Велено мне было: иди и исполняй. Всего и могу, что не спешить, — может быть, поостынет матушка...

Гаврила Романович посмотрел обер-полицмейстеру вслед и подумал, что ничего спрашивать у Ее величества не будет, дабы не показать себя дураком, — при дворе бывало всякое, но чтобы такое... Мысль его перебило появление Храповицкого с сообщением, что императрица более никого не примет; не успел он подумать, что делать дальше, как увидел, что кабинет-секретарь направляется прямо к нему.

— Ее величество просила передать, —  сказал Храповицкий, пучась улыбкой, —  что примет вас с докладом после обеда.

Это означало еще несколько часов ожидания.