Читаем Царь_своих_гор онлайн бесплатно

 Аврам Дэвидсон

Царь своих гор

В кукольном театре — пик напряжения. Публика, в основном из детей, бедняцких — самих по себе, мещанских — в сопровождении нянь-крестьянок; селян-середнячков, выбравшихся в город продать корзинку залежалых яиц; престарелых слуг, потративших грош на Молодого Хозяина и зауряднейших чернорабочих, пропахших рыбным рынком или конюшней — публика в кукольном театре застыла на самых краешках скамей, гадая, съест ли Славного Мальца Гансли Людоед. Славный Малец Гансли тоже гадает.

— Кто  спасёт мя от съедения Людоедом? — выкрикивает он (или, по крайней мере, голос из-за кулис, который считается его собственным), позволяя своим подвешенным ножкам подкоситься, а подвешенным ручкам умоляюще вздёрнуться вверх; — кто  спасёт мя или нихто  не спасёт мя, или хто-то  спасёт мя, или хоть хто спасёт мя, и если да, то кто ? — Уместный вопрос. Всё это время марионетка покрупнее — получеловек-полузверь, клацает челюстями, выставляет чудовищные клычищи и зубищи, ням-нямкает, потирает брюхо, подпрыгивает, угрожающе машет руками и издаёт знаменитое булькающее рычание, общеизвестное [1] , как «Людоедское хихиканье» — КТО спасёт мя? — В этом месте тринадцатилетняя няня начинает хныкать, её четырёх- пяти- и шестилетние подопечные тут же разражаются громкими рыданиями. — Спасите! КТО ? — выкрикивает кукла Славного Мальца Гансли; затем на ноги вскакивает помощник конюха, как видно, не очень смышлёный, но приятели оттаскивают его назад, смутно разумея, что в действительности такого делать не следует. Отчаянный крик Славного Мальца Гансли: — Ктооо ? — звенит во всех грязных ушах и нескольких чистых…

…но вот, внезапно с правой стороны  появляется воистину удивительно разряженная марионетка и выкрикивает: — Я спасу тебя, Славный Малец Гансли! — Гром  аплодисментов. Эта фигура носит высокую, лишённую полей, чёрную парчовую шляпу с крестом, сильно смахивающую на архаичный головной убор гиперборейского униатского горного протоиерея, шляпа эта высовывается из большой и погнутой короны; одежды на фигуре — неубедительная смесь военного и духовного облачений. — Я  спасу тебя от того, чтобы Людоед набил тобою брюхо, ведь я — ДЖОННИ-ПРОВИЗОР, Истребитель Французов, Людоедов, Монголов и Турков!... вот  тебе, Людоед, вот ! и вот , и вот , и… — Много-много  аплодисментов. Выкрики .

Немного позже, за пределами кукольного театра: — У нас в Гааге и вправду нет ничего подобного — замечает доктор философии, хранитель судебных архивов ван дер Клустер, директор Губернаторской Коллегии в голландской столице.

— Нет. Это уникальная часть нашего собственного богатого культурного наследия, если это можно так назвать — подтверждает доктор Энгельберт Эстерхази, обременённый множеством степеней и титулов, представляющий город Беллу, столицу Тройственной Монархии Скифии-Паннонии-Трансбалкании (четвёртой по величине Империи Европы [Россия, потом Австро-Венгрия, потом Германия; турки, чьи европейские территории уменьшились до Албании, Фракии и части Македонии, были пятыми]). Доктор философии ван дер Клустер, объезжая весь Старый Свет , ненадолго остановился в Белле; и Эстерхази знакомил его с достопримечательностями. — Надеюсь, вы ничего не подхватили в том вертепе. Я вас предупреждал. Но вы всё равно захотели  пойти

— Я обсыпался порошком от насекомых. Но, однако, скажите мне, собрат — хранитель судебных архивов, доктор ван дер Кл. был собратом по Поистине Благородному Ордену Святой Бригитты Шведской [2]  (Секция Учёных Мужей) — кто и что значит: « Джонни-Провизор »?

— Иоанн Пресвитер [3] , — кратко отвечает его собрат.

— Ах-ах-ах! — восклицает голландец в полном восторге: — Иоанн  Пресвитер! — будто выразительность избавляла от путаницы с какими-нибудь Джейн Пресвитером, Уильямом Пресвитером, или (скажем), Ольгой Пресвитером. — Я посчитал, что обычному провизору весьма необычно достигнуть прославления…

— Весьма необычно — соглашается доктор Эстерхази. Он подумывает, не упомянуть ли британский метод переименований в Индии, согласно которому незнакомые этнически-экзотические слова преобразовались в что-то, этнически знакомое — как предположение, что имена внуков Пророка — Хасан  и Хуссейн , в действительности звучали Хобсон  и Джобсон [4] . Он решает к подобному не прибегать. Ван дер Клустер весьма эрудирован, но также (довольно часто) и очень дотошен. К примеру, если бы кто-то упомянул «песни Гомера», то ван дер Клустер принялся бы уточнять, имеется ли в виду Гомер — эллинский сказитель или Гомер Родхивер [5]  — американский евангелист-гимнопевец. По дороге дальше Эстерхази разглядывает бесспорно колоритное население, кишащее в Южном Конце; но на сей раз ( только на сей? ) рассматривает без энтузиазма.

— Скажите, дорогой собрат — огибая расположенный на дороге лоток торговца вегетарианскими «сосисками», — как вы думаете, Иоанн Пресвитер действительно существовал? — ван дер Клустер.

Неподалёку раздаётся послеполуденный перезвон часовой башни, музыкально сообщая им не-самые-новые-новости, а именно , что Мальбрук в поход собрался [6] . Короткий, но бодрящий порыв ветра разметал по Южному Концу обычные старые бумажные обрывки, старые фруктовые огрызки и пыль, подсушил конские яблоки; и прогнал рваные облака, явив лоскутья голубых небес и открывая вид на горы.

Возможно, кто-то и мог неустанно выполнять одни и те же задачи, день за днём, месяц за месяцем, год за годом: к примеру его Верховное Высочество Наследник никогда не уставал ни охотиться, ни командовать войсками на манёврах; если на то пошло, Бетти и Борри Кратт, что скатывали мясные рулеты в каморке в переулке с Нижней Улице Хуньяди, никогда не уставали смешивать муку и воду или возиться с тестом. Разве доктора Эстерхази никогда не утомляло чтение книг, беспрерывное изучение и изучение, день за днём, месяцами и годами?

Что ж, иногда утомляло.

— Как вы думаете, кто же тогда написал знаменитое, так называемое «Письмо Пресвитера Иоанна», утверждавшего, что он и король, и священник, этим заставив средневековый христианский мир взирать на него, как на возможного спасителя от монгольских орд; кто?

За играющим на дудочке пастухом протопало стадо бело-бурых молочных коз, готовых выдать свежайшее молоко сразу же, как только оно потребуется; прошло мимо; осмотрительно ступая, Эстерхази избегал последствий их прохождения. — Кто? — не эхо ли возгласа Славного Мальца Гансли? — Можно лишь предполагать. Моё  предположение — его написал некий средневековый монах с горы Афон, в приступе скуки и принимая желаемое за действительное.

Ван дер Клустер оспаривал это предположение, пока они не добрались до следующего пункта маршрута — Архиепископального Музея; а после этого зашли в «Знаменитые Мидии Рудля» и в «Домик Свежего Масла». А потом отправились в гостиничный номер доктора ван дер Клустера, за голландским джином. А затем учёному мужу пришла пора собираться, чтобы успеть на поезд до Загреба. Ах, Загреб! Чарующий, блистательный, великолепный Загреб! Э? Ну хорошо, может и нет.

Текущее исследование — паровая техника, в последнее время изрядно поднадоело, возможно от излишнего усердия; Эстерхази наполовину стремился к геологии; наполовину желал изучать симпатическую этнологию, (т. е. магию) в среде Народа Гор. А, пока он сомневался, духовный глас прошептал ему на ухо: — Почему бы не заняться и тем, и этим?

Геологи — и любители, и профессионалы, исследовали скалы и камни Гипертракийских Холмов, и, не обнаружив залежей золота, серебра, драгоценных камней или угля, отбыли восвояси. Ботаники, вооружённые сачками для бабочек, прочесали холмы, не обнаружили интересных новых экземпляров и тоже отбыли. По слухам, на каждой горе (и в каждой долине) имелся собственный эксцентричный граф или князь — и, по слухам же, некоторые из них были в самом деле довольно эксцентричны. Такого представления о тамошнем дворянстве придерживались и в Белле, и в Авар-Истре, что, возможно, выдавало не лучший вкус. «Если у тамошнего уроженца есть одна корова, он — граф» — говаривали в тех городах. «Если две — князь». В любом случае, князья были гордыми, хоть и бедными; значит, они не по нраву Белле и Авар-Истру? Неважно, им тоже не по нраву Белла и Авар-Истр. Вот так-то. Они оставались в своих далёких пределах и глухих уголках, по слухам, босиком гоняясь за сернами, от скалы к скале, пользуясь jus primae noctis [7]  и верша в своём краю бесцеремонное правосудие, нечасто обращаясь за помощью к громоздким и медлительным правительственным структурам.

Многие считали настолько мелких вождей забавными, но Эстерхази не входил в число этих многих. В первом классе Геологической Школы лектор, стараясь излагать доступнее и не злоупотребляя в самом начале излишними техническими терминами, объяснил, что горы можно разделить на две категории: «Юные, изрезанные … и старые, сглаженные  горы». И объяснение это осталось раз и навсегда. По крайней мере, Эстерхази никогда его не забывал. Получается, Гипертракийские Холмы — это старые, сглаженные  горы. И их незначительная аристократия тоже была старой и сглаженной, восходящей к временам царя Самуила [8] , Болгарских Войн и последовавшей эпохи смут. И кто же тогда правил в Малой Византии и Гипертракийских Холмах? кто спасал от огня бедняцкие посевы и вдовью скотину? и кто защищал тюки и лотки торговцев? когда константинопольская династия Палеологов вконец прогнила; а Османская империя ещё не достигла такого расцвета, чтобы позволить путешественнику, даже в завоёванных краях, безопасно пройти по дороге хотя бы лигу? Сказать, кто баламутил воду, было и просто, и сложно: конечно, разбойники : не только природа не терпит пустоты, пустота образовывалась и в лабораториях, и во власти; разбой зарождался, как пена на стоячей воде. Кто  — в тогда ещё безымянных горах и глухих краях, позже названных Великой и Малой Византией — кто заполнил ту пустоту, кто своей властью установил Естественное Право и Общественный Договор?

Мелкие князья, но не такие уж мелкие; незначительная аристократия, но не такая уж незначительная.

Не сказать, что они правили так уж замечательно, поскольку иногда кое-кто из них правил отвратительно. Но, как в древности говорил некий раввин (Эстерхази не помнил его имени): «Молись за благополучие правительства, ибо, если бы не страх перед ним, люди пожрали бы друг друга» [9] .

Ну, разумеется, подумывал Эстерхази, рассматривая эти официальные структуры, кто же в наши дни станет доверять таким принципам, как Конституционная Монархия, Парламентское Правление и Самоотверженное Государственное Служение. И — да возьмите любое другое место в мире — о Боже! любое окажется лучше!

Направляясь домой с чересчур переполненного вокзала, Эстерхази, зажатый фургонами и каретами в обычной дорожной пробке и беспомощно глазеющий по сторонам, заметил лёгкое ландо последней модели (с королевским гербом на дверце), где кучер довольно опрометчиво хлестал бичом — как видно, не очень-то беспокоясь, на чьё тело или лошадь попадут эти удары. В экипаже сидел молодой человек, чьи благородно-хрупкие черты узнавались сразу же: и не только потому, что он очень походил на Славного Мальца Гансли; это вызывало другие, но схожие размышления.

Август Сальвадор Фердинанд Луи Мориц был сыном Игнаца Сальвадора Самуэля, Наследника Тройной Короны: вкратце — наследником Наследника. Коронный Наследник недавно перевалил на третий десяток лет и некоторые говорили, что его румяное лицо украшали лишь бакенбарды и хрупкая миловидность; а некоторые, что бы они ни думали, так не говорили. Действительно, хоть и не было ни lettres de cachet [10] , ни Бастилии, ни её подобий: однако же, зачем мутить воду?

Барон Бургенблиц из Блиценбурга знал, зачем — ему нравилось  мутить воду. — Говорю вам, в вопросах наследования мы могли бы перенять у турок парочку вещей, — заявлял он. — Выбрать самого перспективного парня среди ближайших родственников, а прочих — удавить всем скопом! — Этого ершистого барона не принимали во многих домах Беллы; но ему было наплевать.

Когда Буммшкейер, крупный торговец тканями с улицы Аустерлица, выставил на витрину свои первые восковые манекены, это вызвало значительный ажиотаж. Пока в витрине красовался женский манекен, им весьма восхищались за парижский стиль. Но когда зеваки Беллы заметили мужской манекен, с его почти невероятно-правильными выгнутыми бровями, яркими голубыми глазами, вишнёво-красными губами, изогнутыми луком Купидона, бледно-розовым, словно земляника, лицом, чудесно вьющимися бакенбардами и безукоризненно выбритым подбородком — немедленно появилось убеждение, что на самом деле манекен изображал Коронного Наследника.

И что ещё можно было сказать о Коронном Наследнике?

Игнац Луи, король-император, не являющийся увлечённым последователем Песталоцци или какого-нибудь другого профессора образовательных теорий, не раз заявлял: «Пока парень зубрит катехизис и умеет ездить верхом, кого заботит, искусен ли он в математике и игре на гитаре?» В нескольких случаях, когда они — кратко-неофициально — встречались, Коронный Наследник называл Короля-Императора «Дедулей», а Король-Император называл Коронного Наследника «Малышом».