Читаем Царь-кукла (СИ) онлайн бесплатно

Константин Воронков

ЦАРЬ-КУКЛА

ЧАСТЬ 1

1

Очнулась она в смятении: только что одевалась в театр и вот уже стоит на Тверской и смотрит на Кремль.

«Интересно, была я там или только иду? А если не была, то чем занималась?»

Она посмотрела на часы — десять вечера — и открыла сумку. Ключи, упаковка бумажных платков, немного денег в кошельке. Косметику она не брала, не любила краситься. Иногда и вовсе выходила неумытой, лишь покрывала голову платком, чтобы скрыть беспорядок. Она вообще старалась поменьше смотреть в зеркало: не хотелось видеть в нем людей, жизни которых представали в памяти чередой темных пятен.

Родители погибли, когда ей было пять. В газетах случившееся называли ужасной трагедией, в разговорах — нелепой случайностью. На скользкой осенней дороге машина на полном ходу сорвалась с моста в реку. По пути парапет раздавил мать и обезглавил отца. Сама она вылетела в воду через срезанную крышу. И газеты, и их читатели ее спасение называли чудом. Иначе и не назовешь.

К счастью, она этого не помнила. Воспоминания начинались с бабушки и дедушки, родителей матери, взявших ее на воспитание. Все ее детство было расписано по минутам: шесть дней в неделю она металась между уроками, секциями и кружками. Ее рано научили читать: сперва отдельные буквы, а потом слова. Читать с помощью слов чужие мысли она научилась сама и тогда полюбила литературу: «Анна Каренина», Достоевский, Набоков. Ее водили в театр и на концерты. «Дядя Ваня», «Лебединое озеро», Прокофьев.

В стремлении уберечь внучку от прошлого опекуны преуспели. Но однажды спасительная забывчивость пустила метастазы в настоящее: из памяти стали вываливаться минуты и часы, уроки и спектакли, разговоры и телепередачи, она забывала выученное и отвечала невыученное, знакомые оказывались незнакомыми, а незнакомые — знакомыми.

И тогда начались врачи. Доценты, профессора и даже иностранные консультанты сменяли друг друга. Случай казался столь интересным, что многие не брали денег. Про нее писали статьи и защищали диссертации. Они перепробовали многое, от гипноза до шоковой терапии, и в конце концов диагноз поставили. Но это не особо помогло, потому что вылечить ее не смогли.

Раиса достала из-под платков надорванный билет. Значит, до театра она все-таки дошла. Привычным движением она просунула руку в сумку, но пупсика, своего талисмана, не нащупала. Она пошарила по подкладке и оторопело склонилась над сумкой. Потом несколько минут она перебирала скудное содержимое. Безрезультатно. Наконец, отчаявшись, она привалилась к газетному киоску и горько расплакалась.

— Пожалуйста, ну, пожалуйста! — горячо бормотала Раиса. — Умоляю, скажите, где он! Вы же знаете, как много он значит! Я же вас никогда ни о чем не просила! Только один раз! Будьте людьми! Пожалуйста, верните его!

Но кроме шума города она ничего не услышала.

2

Накануне Пасхи, около двух часов пополудни, Лука Капралов, автор бестселлера «Проклятие гардеробщицы» и его не столь успешного продолжения «Проклятие гардеробщицы: В поисках утраченного номерка», в расхристанных чувствах лежал в постели и слушал, как кто-то настойчиво звонит в дверь. Белья на нем не было, из-под скомканного одеяла торчала давно не видевшая солнца икра. К груди писатель прижимал айфон, чтобы как только расклеятся глаза, открыть свою любимую книгу — Фейсбук. Сквозь сомкнутые веки он видел озарявшие комнату вспышки молний — за окном бушевала первая весенняя гроза. Однако в Капралове это священное для любого писателя явление природы не рождало ничего. Если он и надеялся сейчас на озарение, то вряд ли на идущее с небес.

Писателем Капралов был не всегда. Подростком он не писал стихов и в девятнадцать не сочинял рассказов. Он долго как промокашка впитывал жизнь и только по выходу сроков, в которые положено определяться с ее смыслом, остановился на литературе.

Молодому писателю (Капралову было тогда тридцать два) помогли образование — диплом психиатра — и годы клинической практики. Творчески переосмыслив врачебную тайну, в основу своей первой истории он положил историю болезни. Он описал драму одинокой женщины, гардеробщицы в министерстве финансов. Ее отношения с посетителями и их одеждой стали основой сюжета. Тайные примерки и исповедальные беседы с куртками Columbia и итальянскими пальто, ревность к их владельцам и горечь от созерцания следов износа своей метафоричностью могли поспорить с размышлениями Кэрри Брэдшоу. Финальная же встреча героини с любимой подругой — каракулевой шубой — стала кульминацией романа, заставившей критиков вспомнить гоголевскую шинель, а читателей по-новому взглянуть на привычный им мир вещей. Даже явное сумасшествие капраловской гардеробщицы было воспринято публикой как яркий символ атомизации, постигшей общество потребления. Разглядывая открывшиеся в романе смыслы, автор в конечном итоге пришел к заключению, что читателю виднее.

В написанном через год по настоянию издательства продолжении героиня выходила за обладателя кашемирового пуховика и бросала работу. Критики отметили возросшее мастерство писателя, но в магазинах роман провалился. В следующие три года у него вышла еще одна книга, но сенсацией она тоже не стала.

Очнувшись после десяти часов сна, писатель Капралов пытался диверсифицироваться. Вместо психиатрической драмы (принесший ему успех жанр он про себя называл сю-сюреализмом) он мечтал о настоящем триллере. Его сонный мозг перескакивал от воскресшей из-за глобального потепления Годзиллы к Туринской плащанице, из которой выделили ДНК Иисуса Христа, чтобы с помощью клона организовать второе пришествие. Но даже этот великолепный, вероятно, навеянный Великой субботой сюжет не устроил разборчивого автора.

В дверь продолжали звонить. Он с досадой отложил телефон, взял с тумбочки пульт и включил телевизор. Передавали новости. И главной, конечно, была Пасха.

«По легенде, — рассказывал мужской голос на фоне крестов, куполов и колоколов, — первое пасхальное яйцо принадлежало императору Тиберию. Однажды он заявил, что воскрешение Христа так же возможно, как и красное яйцо».

Голос доступными ему средствами обозначил новый абзац и вернулся к своему владельцу в студию.

«И вот тогда яйцо в его руке впервые покраснело. Некоторые даже считают, что знаменитая русская матрешка произошла от деревянных пасхальных яиц».

Дальше, с удовлетворением отметив, что настырные визитеры угомонились, Капралов наблюдал, как президент с утра пораньше руководит на местах: пробует короткими пальцами оттаявший ком земли, расспрашивает тружеников села о видах на урожай, бодро карабкается в кабину трактора. Он давно заметил, что явление большого начальства поднимает людям настроение: крестьяне с приоткрытыми ртами ждали предлога засмеяться.

 — Да тут прям как в космическом корабле! — обозревая из кабины народ, сообщил президент, и все с облегчением заклокотали — ха-ха-ха!

А передача несла телезрителя дальше вместе с первым лицом: вот оно уже в Большом театре в окружении пачек и обтянутых трико ягодиц слушает лекцию об устройстве сцены. «Под нами компьютеризированное пространство размером с шестиэтажный дом!» — восклицает художественный руководитель, художественно водит рукой, и, словно в мюзикле, артисты распадаются на пары и начинают в полной тишине танцевать.

«И не боятся ведь высоты!» — успел забеспокоиться писатель, но на экране снова был диктор, светящийся таким благолепием, будто выходной у него, а не у тех, кто на него смотрит.

«Пасха, — провозгласил он, уцепившись взглядом за телесуфлер, — это главный праздник всех христиан. Православным же повезло особенно: накануне Светлого воскресенья в Храме гроба Господня в Иерусалиме возгорается Благодатный огонь! Вы можете видеть, как верующие умываются им, не рискуя обжечься».

Капралову нестерпимо захотелось кофе. Он выключил телевизор, метко опустил ноги в тапки и окинул взглядом отражение в гардеробе. Все было на месте — и свалявшиеся за время сна светлые волосы, и немного оттопыренные уши, и тело, не атлетическое, но и не такое, чтобы о нем много размышлять. Внешность у Капралова была весьма удобная: с детства он был избавлен как от сопутствующих красоте иллюзий и следующих за ними разочарований, так и от страданий уродства, губящих всякий зачаток душевного благо­получия; вся она как бы полагалась на чужой проницательный взгляд: за расслабленными чертами можно было усмотреть скуку и безволие, а можно — и безразличие к суете. Кто-то назвал бы его невзрачным, кто-то интересным, а кто-то даже и привлекательным, однако, зависело бы это, скорее всего, не от вкуса смотрящего, а от настроения самого Капралова.

Он отвернулся от зеркала и уже предвкушал благодатный обжигающий глоток, но обстоятельства, стечение которых началось задолго до его пробуждения, распорядились иначе. «Спартак» чемпион, та-та-та-та та-та, снова зазвенел звонок.

На пороге стоял высокий, очень худой парень. В правой руке он держал не до конца сложенный автоматический зонт. Писатель отметил неброскую, но дорогую одежду (в такой равнодушные к цене люди демонстрируют равнодушие к моде); темные вьющиеся волосы; правильные, но мелкие черты лица. А психиатр заметил еще кое-что — взгляд, неуловимый, как нитевидный пульс. Казалось, юноша сосредоточенно что-то читает с одному ему видимого суфлера.

Гость вхолостую пожевал губами и произнес:

— Лука Романович, я пришел к вам.

Ошибки быть не могло, вряд ли во всем городе сыскался бы еще один Лука Романович; отвага родителей до сих пор вызывала у Капралова восхищение. Да и у парня в левой руке была его собственная, капраловская книжка. Та самая, в которой гардеробщица обретала любовь и покой.

На дом к нему за автографом еще не приходили. Капралов встречался с читателями на книжных ярмарках и в книжных магазинах и знал, что при стопроцентной грамотности населения книги читают очень разные люди; а то, что люди бывают очень разными, он знал еще со студенческих времен, с первого дня практики в дурдоме. В глубине души он, конечно, надеялся, что молодому человеку нужен всего лишь автограф, однако трезво оценивал свою популярность, а потому смотрел на него не столько глазами польщенного автора, сколько опытного врача.

— Я знаю, вы написали это для меня! — подтвердил тот худшие опасения психиатра. Писателя же покоробило слово «это», произнесенное, впрочем, с должным пиететом.

Он протянул Капралову вторую часть похождений гардеробщицы.

— Я с удовольствием тебе ее подпишу! — нетерпеливо воскликнул Капралов, словно на площадке толпилась еще дюжина библиофилов.

— Спасибо, но я пришел не за этим! — выпалил гость. — Я хочу рассказать вам одну важную вещь! Точнее, не одну, но только вам дано меня понять.

Капралов почувствовал, как сырым сквозняком из раскрытого на лестнице окна в квартиру потянуло табачный дым, оставшийся от соседа. Площадка между пролетами ему была не видна, и он с беспокойством подумал, не слушает ли тот и сейчас этот странный разговор.

— С удовольствием тебя выслушаю, — сказал он, переступив с ноги на ногу, — но позволь сперва узнать, сколько тебе лет?

— Шестнадцать.

— Очень хорошо. А твои родители в курсе, где ты?

— Они ничего не знают, потому что ничего не видят и не слышат. Все делают вид, что внимательно слушают, но на самом деле готовы слышать только то, что хотят!

Личная эпоха великих психологических открытий вступила у молодого человека в решающую стадию: похоже, он вплотную подобрался к открытию Америки.

Капралов несколько секунд смотрел на него, размышляя. Где-то наверху хлопнула дверь, и послышались приближающиеся голоса.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Денис.

— О’кей, Денис, предлагаю компромисс, — торопливо сказал Капралов. — Я сейчас позвоню твоим родителям, а пока они будут ехать, ты расскажешь свою важную вещь. Согласен?

Мальчик окинул хозяина равнодушным взглядом и шагнул в квартиру. В прихожей он достал телефон, потыкал в него пальцем и сказал:

— Мам, это я. Да, да. Все нормально! Подожди! Сейчас с тобой будут говорить.

Он протянул телефон хозяину, и тот, сбиваясь, объяснил ситуацию и продиктовал адрес.

Они прошли на кухню. Кофе Капралов предлагать не стал.

— Вашу книгу мне велела прочитать Наталья Николавна, — развязно сообщил Денис, когда они сели за большой гладко оструганный стол, на котором стояли ноутбук, принтер, валялись бумаги в кофейных кругах.

— Сам я, вообще-то, больше люблю классиков, но они все умерли. — Он пошарил по лицу хозяина своим бегающим взглядом и нехотя добавил: — Наталья Николавна хочет мне помочь. И вам тоже. Это она мне сказала сюда прийти.

— И мне тоже… — на манер стенографистки повторил Капралов. — Она твоя учительница?

— Нет, просто знакомая…

— Вот как? А она объяснила, почему ты должен со мною встретиться?

— Потому что вы не делите людей на нормальных и ненормальных. Вы не такой, как другие врачи. Они бесчувственные, а вы хотите разобраться и понять.

Он выставил перед собой продолжение капраловского шедевра с гардеробщицей в свадебном платье на обложке.

— Вы ведь не считаете ее сумасшедшей, правда? Она просто не такая как все, да?

Капралов осторожно кивнул. Он не стал сообщать, где в настоящее время находится и чем занимается его не такая как все героиня.

Денис помолчал, побарабанил пальцами по столу и вдруг, не прикрывая рта, зевнул.

— Понимаете, — сказал он с вызовом, — я слышу то, чего не слышат другие.

«О боже, так я и знал!» — мысленно воскликнул писатель, но ничего не сказал; сейчас говорил психиатр:

— Так-так!

Денис же снова замолчал, вероятно, ожидая услышать какую-нибудь привычную ложь вроде «у каждого есть талант» или «это всего лишь твоя особенность», но Капралов лишь улыбнулся, не размыкая губ, и слегка склонил голову набок.

Денису пришлось продолжать.

— Ваша Катюша, — так на самом деле звали героиню романа, — она одинока, но не потому, что плохая. Она ведь просто не годится для этого мира, да? Ее никто не понимает потому, что она чудная. Ведь это с вами она начала новую жизнь?

Капралов с содроганием подумал, что вырваться за пределы однажды избранного амплуа будет куда труднее, чем он надеялся; и он не был готов к тому, что его станут отождествлять с кем-то из героев его психиатрического романа. С другими писателями это происходило постоянно, но его пока не трогали, возможно, потому, что он не писал от первого лица. Такое не приходило в головы даже литературным критикам, а уж туда-то приходили удивительные вещи, здесь писатель с психиатром были солидарны. Он вспомнил, как однажды прочел, что его гардеробщица предпочитает женские шубы мужским пальто по причине тайной бисексуальности.

— В каждом герое есть немного от автора, — уклончиво ответил он, наслаждаясь собственной выдержкой.