Читаем Триумф и прах онлайн бесплатно

Для оформления обложки книги использовалось изображение с сайта http://trindelka.net/forum/portal.php?np=5370

«Плотское мне больше не угодно, а в блуде вовсе смысла нет, поскольку, выкопав в саду цветы, а место их засеяв сорняками – не вырастит там ничего, кроме травы, такой же, как уже росла там.»

Джеймс Кемелли.

Не помню, сколько мне исполнилось тогда. Определённо, я была старше юного подростка, но значительно моложе возраста, когда в одиночку заботятся о нише, уготованной тебе в мире возможностей и несбыточных надежд. Признаться, в те далёкие годы люди виделись мне экраном кинематографа, а их истории напоминали исключительный фильм, воспринимаемый верой на слово, которая не давала беспристрастно заглянуть за кулисы правды, открывающие личность тех, о ком рождаются сплетни. Но однажды та невероятная правда полностью изменила мою жизнь.

Случилось это благодаря человеку, чьё имя в творческих кругах нашего времени произносят возвышенно, не скрывая восторга и трепета. Но оно до сих пор не утратило хульной репутации изгнанника рая в глазах светских дам и большей половины мужского общества. Разумеется, мало кто знал его как Джеймса Кемелли, да и гения, подспудного в недрах своеобразной натуры, в те годы удалось разглядеть не многим. Наверно, первое, что приходит на ум о человеке с прозвищем Сатана, включает в себя полную безнравственность поведения и притягательную внешность повесы; возможно, избранные души вообразили бы у него вместо глаз горящие угли, а также языки пламени, бьющие из ушей. Но совершенно не таким созерцала Джеймса Кемелли я.

Однако, прежде, чем увидеть Джеймса воочию, я столкнулась с отчаянной критикой из уст семьи Гвидиче и её близкого окружения. Дело обстояло в сентябре, когда мой пожилой дядя Джузеппе взял меня с собой в маленький уголок Италии на ежегодный праздник винограда в гости к тетушке Адалии Гвидиче, которая вот уже десять лет справлялась с плантацией в одиночку после того, как овдовела.

День нашего приезда выдался жарким, и безоблачное небо томилось под золотом солнечных лучей. Стол был накрыт в кирпичном обветшалом доме трех этажей, типичном для сельских плантаций винограда, и ломился изобилием, коим тетушка прилежно славилась на всю округу. В её итальянской натуре – впрочем, как и в характере остальных участников званного ужина – присутствовали черты щедрого гостеприимства и прилежного почитания древних традиций, одна из которых гласила, что близкие друзья и соседи приравниваются к степени кровного родства. По той простой причине за столом присутствовали не только члены семьи Гвидиче: Антонио (младший из трех сыновей тети Адалии) с женой Доротеей и малыми продолжателями их рода: мальчиком Орландо и девочкой Лукрецией; но и Агостина Медичи с дочерями: Летицией и Каприс. Беседа шла оживленная, говорили о познавательных поездках дяди Джузеппе по Европе, затем обсудили предстоящий праздник. Когда дядя Джузеппе вышел на улицу, желая искурить табаку, а за ним следом – Антонио, тётя Адалия внесла блюдо с тушенными овощами и передала его по кругу. Несколько лет, которые мы не виделись, значительно изменили её.

Хоть уважаемая вдова южных районов была куда старше дяди Джузеппе, она сумела сохранить, как принято выражаться в Италии: «bella figura», но при этом обладала весьма неприметной наружностью. У неё были мелкие серые глаза и такие же серые волосы, гладко зачесанные в пучок, а нос выглядел слишком крупным на фоне аккуратного овала лица. Тем не менее, она была прекрасно воспитана, и с годами её привычки лишь упрочили свои корни. Строгость, присущая ей, останавливала неуместную откровенность собеседника, но мягкость черт лица, удрученного изобилием солнца, несколько спасала положение.

В отличии от пышногрудой тёти, Агостина Медичи выглядела утомленной, высохшей, будто сморщенная курага. Безликие её тонкие губы, а также морщины, обтянувшие кожу густой сетью наглядности, служили верным намеком на скорую старость. Впавшие, будто Желоб Тонга, щеки её обнажали скулы, а за счёт болезненной худобы платье сидело на ней слишком свободно. Зная в какое болото, отнюдь не красящее женщину, тащит её время, она всеми силами старалась компенсировать невзрачность лица тяжелым слоем пудры. Безо всякой прозорливости в её темных глазах можно было различить злобу на всё насущное; а от колкого пронзительного взгляда хотелось спрятаться. Она вперила его в тетю Адалию, когда та села за стол, и разговор сразу поменял истоки.

– Уильям Кемелли уже приехал? – холодно спросила Агостина.

Тетя подняла на неё свои выцветшие благородные глаза.

– Нет, он будет только к вечеру. Похоже, поезд задерживается в пути.

– Слава пресвятой Мадонне! – Агостина Медичи совершила крестное знамение. – Нам удалось избежать отвратительного общества и неизбежного скандала!

За нерадивым диалогом двух старшин прослеживалось некое волнение, охватившее всех присутствующих. Глаза Каприс мгновенно засверкали, и она силилась скрыть довольную улыбку, но едва ли. Летиция – напротив, была необычайно робкой, и после упоминания об Уильяме Кемелли взгляд её стал до предела смущенным. Тогда я не понимала, что живую реакцию готовых невест на выданье вызвал не синьор Уильям, а другой человек. Я старалась держаться непристрастной, но та атмосфера, что повисла в минуты ужина, натолкнула вопросом излиться наружу.

– Что плохого в обществе этого человека?

С любопытством взирая на меня, Агостина Медичи сделала глоток сухого вина, но не удостоила меня ответом.

– И не спрашивай, Белла! – с открытым пренебрежением вымолвила тётя. – Мало кому приятно об этом вспоминать.

– Верно, Ада! – подхватила синьора Агостина. – Говорят, Уильям вновь привезёт этого мерзкого дьявола!?

Её сухощавое лицо изобразило отвращение, а руки потянулись за салфеткой, уголками которой затем она промокнула манерно вытянутые губы. Летиция заметно опечалилась, сильнее опуская голову, а Каприс вспыхнула глазами.

– Мама! Прошу, не говори так о нём!

– Не влезай, Каприс! – Агостина Медичи заимела оскорбленный вид. – Где твои манеры? Пожалуй, Европа вытрясла из тебя лучшие корни Италии!

В дверях появилась Тереза – чернокожая пышная, точно взбитая перина, женщина в летах. Она была дочерью торговца полотном и работала одновременно на плантациях дома Гвидиче и дома синьора Кемелли бог знает сколько времени. Её главной прелестью любой мог назвать широкую бесподобную улыбку: зубы ровные, крупные и белоснежные. Но я бы скорее подчеркнула момент, когда мясистые щеки во время улыбки или разливного смеха заслоняли разрез больших, на выкате глаз. Она была немного прозаична, но очень мила в белых размашистых юбках и серой чалме.

Тетя Адалия любезно пригласила Терезу отобедать с нами. Но Тереза поставила блюдо поркетта на стол со словами:

– Не желаю участвовать в балагане жалких сплетен. Вы снова судите бедного мальчика, а ведь он наполовину сирота!

– Его никто не судит, Тереза! – деликатным тоном поправила тётя Адалия. – Поступки этого англичанина давно перешли все границы. Вспомни, в том году он испортил половину нашего урожая, когда его беспардонный конь пустился по виноградникам.

– Ничего удивительного, каков хозяин – таков конь! – добавила Агостина, порождая волну смеха, которым заразилась тётя Адалия, а Тереза, обиженно всплеснув руками, ретировалась на кухню. Когда смех перестал сотрясать столовую, и несколько минут все молча разделывались с поркеттой, с улицы вернулись дядя и Антонио, вдохновляя женщин снова говорить о богатом урожае винограда и благодати южной погоды.

После такой непонятной дискуссии во мне взыграло свирепое любопытство, поскольку познание неизведанного часто подчиняет людей себе, превращая их в беспомощные существа перед потоком информации. Вот и я стала беспомощной перед интересом к семейству Кемелли, живущему по соседству, и в продолжении дня искала малейшую возможность, чтобы расспросить Терезу о синьоре Кемелли и его дьявольском спутнике. Когда мне все-таки удалось выгадать недолгое время наедине в просторах столовой комнаты, Терезу обуяло исступление.

– Мой бедный мальчик, – причитала она, – судьба с ним так жестока! Ох, чувствуя я, погубят они коня!

Тереза перескакивала с одной мысли не другую, продолжая натирать намытую посуду.

– Я так понимаю, Уильям Кемелли родом из Англии. Тогда зачем ему понадобилось обзаводиться плантацией в Италии?

В мягкий голос Терезы проникла горечь.

– Синьор Уильям был женат на Бьянке. Её покойный отец – дон Диего оставил ей плантацию в наследство. Когда бедняжка умерла, Уильям забросил усадьбу. Знала бы ты, какой чудесной, кристально чистой души была Бьянка! – Тереза замялась, устремив задумчивые глаза на тарелку, а затем поглядела в окно и сказала. – Ох, и погубят они коня!

Было довольно трудно уследить за ходом бегающих мыслей Терезы, потому я старалась упорядочить вопросы.

– От чего умерла Бьянка?

– Заражение крови, кажется. Синьор Уильям тяжело перенес трагедию. Он забрал бедного мальчика в Англию сразу после похорон. Я видела, как синьор переживает, и предложила оставить Джеймса здесь под моим надзором. Но он пророчил сыну великолепное будущее и отдал его учиться в Лондоне. Они приезжают редко, в основном на праздник винограда.

Я молча вникала, а Терезу охватила охота говорить.

– В прошлом году Джеймс купил лошадь. Помню, как говорила ему: «Зачем такая нужна? Глазища чёрные, точно бездна, да ещё уродлива на один глаз, а сама как смерть – жуткая!» Но Джеймс полюбил её, – после недолгой заминки Тереза добавила, – да, точно, полюбил…

Её неуверенность сконфузила меня, и могло показаться, что в сказанном Тереза убеждает себя, нежели меня.

– Так почему Джеймса считают дьяволом? – спросила я, дотирая последнюю тарелку.

Тереза махнула рукой.

– Чепуха! Они слишком несправедливы к нему, возомнив, что он родом из преисподней. Ах, мой бедный мальчик, как же ему нелегко!

После того разговора стало понятно, что Тереза вдохновилась Джеймсом Кемелли, как мир искусства вдохновился Сандро Боттичелли и его несравненной Венерой, и я прониклась к Джеймсу, ещё не видя его. Казалось бы, тайна исчерпала себя, но не тут-то было…

В южных районах существует традиция, именуемая Passeggiata, когда после совместного обеда домочадцы совершают прогулки. Исполняя безукоризненно то, что годами закладывалось дружным народом, участники трапезы вышли на прогулку и поделились согласно интересам: впереди следовали мужчины, затем тётя и синьора Агостина, а позади – я и две сестры Медичи.

Каприс болтала без умолку, рассказывая о проведенной поре в Германии и своих замужних сверстницах. Ей поскорее хотелось обзавестись домом и супругом, чтобы выглядеть солидной и уважаемой синьорой. Она восторгалась жизнью в браке и находу придумала имена пятерым нерождённым детям. Руками она изображала не вполне уместные жесты, при этом зычно смеялась и запрокидывала голову. Не взирая на развязную веселость, её взгляд оставался пристальным, едким и заставлял чувствовать себя неуютно. По всей видимости Каприс старалась соответствовать примете, утверждающей, что человек, открыто глядящий на собеседника, не хранит за душой камень потаенного греха.

Застенчивая Летиция не обронила ни слова, что выглядело не под стать говорливым девицам той местности. Она напоминала натурщицу с картины «Дама с единорогом¹». На её овальном лице довольно выгодно смотрелись чёрные широко поставленные глаза. Высокий лоб и узкий аккуратный рот выдавали прямое отношение древнего рода Медичи к буржуазной общине. Длинные, слегка вьющиеся волосы переливались золотом, а руки истончали бесподобную нежность кожи. Летиция приходилась Каприс сводной сестрой (вдовец Адриано Медичи женился на Агостине, уже имея дочь Летицию), вероятно, поэтому разница между ними была весьма ощутима.

Если Летиция оживляла в памяти картину Рафаэля, то Каприс точно сошла с «Портрета молодой венецианки²». Она имела рыжеватые длинные волосы и весьма крупные черты, придающие её расплывчатому лицу слегка мужеподобный вид, что в некоторой степени усугублялось покатым подбородком, сильно выступающим вперёд на фоне скошенного лба, а орлиный нос прибавлял живым бегающим глазам изрядного лукавства. Внимательно за нами наблюдая, Каприс подметила наше молчание и замыслила дурное. Вид у неё стал невероятно кичливый и дерзкий. Она схватила меня под руку, пронзая Летицию, идущую в шаге от нас, издевательским взглядом.

– Слышала новость, Летицию собираются замуж выдать?

Быстро подняв глаза на сестру, Летиция залилась яркой краской.

– Не болтай, лгунья! – вскричала она. – Матушке он не по нраву, значит, она не даст благословения.

– Как отец решит, так и будет! – отпарировала Каприс. – И ты знаешь об этом не хуже меня!

– Лгунья! – повторила Летиция.

От уверенной злости сестры задор Каприс только возрастал, и она продолжила вести беседу со мной, делая вид, что мы наедине.

– Он такой очаровательный. Только разговаривает плохо и когда ест, громко чавкает. А ещё у него огромные передние зубы, их желтизна напоминает золото ацтеков. Что не говори, самая достойная партия для бесхарактерной особы!

Щеки Летиции вспыхнули пуще прежнего, даже слегка крючковатый нос – и тот покраснел от досадной ярости. С моей стороны безучастность – главный порок, относящий мир назад к этапу самобытности – нельзя было называть жестом почтенного благородства. Но взаимосвязь двух сестёр выглядела крайне интересной, и прерывать столь драматичную сцену я не посмела.

– Не стесняйся, расскажи Белле, как ты влюбилась в Джеймса Кемелли и в прошлом году отсылала ему письма. Мы так «далеко» живём друг от друга, что ответ так до сих пор и не пришёл!

Издевки Каприс пошатнули в Летиции чашу душевного равновесия. Ее губы неистово задрожали. Она силилась не заплакать, но предательские слезы наполнили выразительные глаза кроткой девушки. В тот момент она выглядела невинным агнцем, благочестивой жертвой, роль которой бесценна в театре высокой драмы. Каприс тоже менялась на глазах, и, казалось, в ней твёрдо засела тысяча чертей, и те искушали её на жестокое истязание сводной сестры.

– Прекрати, безбожница! – кричала Летиция. – Лгунья!

На секунду Каприс отразила жеманную циничную улыбку, и её крепкие руки по непонятным причинам затряслись.

– Или поведай, как своровала снимок Джеймса и лобзала его под одеялом!

– Каприс, хватит! – вмешалась я. – Сестрам подобает жить в мире и согласии.

Каприс метнула укоризненный взгляд: он красноречиво обвинял меня в подлой измене. Сотрясаясь всем телом, она направилась к дому Медичи и лишь изредка оборачивалась, чтобы снова бросить свой гневный взор. Летиция выглядела потерянной и старалась не встречаться со мной глазами, когда тихо сказала:

– Извини, Белла… я лучше пойду.