Читаем Тридцать шестой (СИ) онлайн бесплатно

Ровно за неделю до конца света Яков Коган, бывший инженер, чистил ружье, готовясь убить человека. Коган уже даже не ненавидел его — все чувства провалились в зияющую пустоту, которая осталась после Лиды.

Год назад Лиду, беременную жену Когана, сбил на пешеходном переходе обдолбанный Воронцов-младший. Тогда инженер еще был человеком вполне законопослушным, и его бы устроило справедливое наказание — по закону. Проблема состояла в том, что отцом Воронцова-младшего был Воронцов-старший, прокурор города. Вдовец пробовал было искать правды — прямолинейно и безоглядно, как он делал все, за что брался, но в результате потерял работу, немногочисленных друзей и чуть было не сел сам.

Он всегда был неприятным человеком со сложным, неуживчивым характером — и знал об этом. Прямой как палка, сухопарый, с вечно всколоченной еврейской шевелюрой и скрипучим голосом. Женился очень поздно, когда уже свыкся с мыслью помереть бобылем. Безмерное удивление, что такая милая, славная Лида могла выбрать его, перешло в тихое застенчивое счастье. Оно продолжалось до того дня, когда юный мажор вздумал сесть за руль, накидавшись какой-то дрянью. И жизнь Когана застопорилась.

После увольнения он полгода беспробудно пил, но затем понял, что с его здоровьем этот способ самоубийства займет слишком много времени. Тогда он вынес из квартиры горы бутылок, избавился от всего лишнего — а в его случае это означало совсем от всего, кроме необходимого для поддержания жизни и охотничьей винтовки с коробкой патронов — и стал готовиться к свершению правосудия собственными руками. Он решил застрелить Воронцова в годовщину гибели жены и нерожденного ребенка — то есть оставалась ровно неделя. Он никогда не был склонен к сантиментам, но чем ближе подходила назначенная им дата, тем меньше человеческого в нем оставалось — неизбывная тоска выгорала, превращая человека в целеустремленную, деловитую и злую машину.

…Коган аккуратно складывал в специальную коробочку шомпола и ершики, когда в дверь позвонили. Он насторожился — неужели все пропало? Неужели, пока он неумело выслеживал Воронцова, выследили его самого? В кино начать следить за кем-то очень легко, а в реальности чувствуешь себя идиотом и кажется, что твои маневры всем заметны. Гораздо больше ему помогли социальные сети, в которых убийца его жены похвалялся каждым шагом и регулярно делился планами развлечений. Его адрес Коган тоже выяснил по фото, выложенным в сеть.

В дверь позвонили еще раз. Коган спрятал винтовку под кровать, туда же отправил станок для чистки оружия и коробочку с патронами. Другой мебели, за исключением стола и стула, в комнате не было. Подумав минуту, он пошел открывать дверь.

На пороге стояли два хасида. Или литвака. Он не разбирался в ультраортодоксальных еврейских течениях. Но увидеть их в нефтедобывающем российском городке, в типовой пятиэтажке… мелькнула мысль, что он все-таки спился и сошел с ума, галлюцинирует.

Крошечный старик в гигантской меховой шапке и длинном черном халате. Совсем юный волоокий пацан, одетый так же. Длинные закрученные пейсы, у старого — длинная седая борода, у пацана — жиденький пушок на подбородке. Дичь. Абсурд. Цирк какой-то.

Все трое разглядывали друг друга довольно долго, справляясь со взаимным потрясением. Наконец старик что-то проговорил сварливым тоном. Юноша откашлялся и спросил на старательном русском языке иностранца:

— Вас зовут Яков Коган?

— Ну да, — чувствуя себя участником какой-то идиотской телепередачи, подтвердил хозяин. По крайней мере, это не полиция, и волноваться о винтовке под кроватью не стоит.

— Мы приехали к вам сегодня из Иерусалима. Вы разрешите нам войти?

Коган посторонился, и хасиды вошли в пустое пространство его жилья. Старик неодобрительно оглядел комнату и сел на единственный стул. Коган вдруг подумал, что сейчас он начнет молиться — раскачиваясь, держась руками за виски и бормоча. Они же обычно молятся или танцуют вроде бы? Это было все, что он о них знал. И он от всей души надеялся, что дело хотя бы не дойдет до танцев.

— Это ребе Шнеур-Залман Вайс, — сказал юноша так, словно ожидал, что Когану знакомо это имя.

— Э-э… очень приятно. — Это прозвучало, мягко говоря, неискренне, но он не нашел ничего лучшего.

— Я Аарон Тауб. Ребе Шнеур-Залман очень утомился, он впервые отправился так далеко…

Сон продолжался, и Коган решил подыграть:

— У меня нет ничего особенного, но может, вы голодны с дороги… — И тут же понял, что сморозил глупость, потому что юноша изменился в лице и поспешно замотал головой. Ах, ну да, они же едят только кошерное… черт, что это вообще такое?!

Коган разозлился и спросил грубее, чем собирался:

— А могу я поинтересоваться, что вас ко мне, так сказать..?

Хасиды посовещались — ему показалось, что это был идиш, впрочем, он вряд ли отличил бы его на слух от иврита — и старший что-то сказал требовательным тоном.

— Вас зовут Яков Самуилович Коган? — перевел пацан.

— Мы это уже выяснили, — саркастически подтвердил Коган.

Но это было только начало. Они справились об именах его матери и бабушки, уточнили данные отца, а также место его рождения; они знали, что семья его матери погибла в Бабьем Яру; они помнили даты рождений и смертей лучше, чем он сам… Через полчаса Коган начал терять терпение, а старик, наоборот, казалось, оживал с каждым правильным ответом. Наконец он закрыл лицо руками, а потом-таки начал раскачиваться и жарко благодарить бога — тут даже перевода не потребовалось. После этого он поднялся со стула и торжественно обнял стоявшего столбом хозяина, а Коган в панике подумал: они что, какая-то родня, потерянная сто лет назад? Этого еще не хватало.

Прослезившись от избытка чувств, старик кивнул юноше, и тот, волнуясь, начал:

— Вам что-нибудь говорят слова «Ламед-вав цаддиким»?

— Ла… что?

— Это означает «тридцать шесть праведников». Согласно традиции, на них стоит мир. Эти тридцать шесть человек — единственная причина, по которой Господь терпит нас. Это минимальное число — если умирает один, ношу должен принять другой, иначе все погибнет, понимаете?

— Пока не очень. Какая ноша, почему тридцать шесть, и главное, при чем здесь я?

— Сумма букв в этом слове равна семидесяти двум, половина праведников живет в Эрец-Исраэль, а половина в галуте, — пояснил юноша, как нечто само собой разумеющееся. С таким же успехом он мог говорить на суахили. Сумма букв?! Ах да, каббала… Этот дикий сон закончится когда-нибудь?!

По выражению его лица они, кажется, что-то поняли, и старик пустился в пространные объяснения. Юноша кивал с благоговением, потом проговорил:

— Ребе — знаменитый ученый, святой человек… Он потратил пятьдесят лет своей жизни на толкование Книги.

— Это он сейчас сказал?

— Нет, — порозовел пацан, — это я говорю. А ребе говорит: он уверен, что вы — тридцать шестой праведник. Цадик.

— Что-о?

Только этого не хватало. Если бы он помнил, как смеяться, он бы, наверное, засмеялся. Но вместо этого устало посмотрел в выцветшие глаза старого еврея и отрезал:

— Я совершенно точно не праведник, никогда им не был и быть не собираюсь. Я вообще атеист, еврейский фольклор меня нисколько не занимает, всем богам я предпочитаю макаронного монстра, мои родители были убежденные советские коммунисты-интернационалисты и в бога не верили тоже. Бабушек-дедушек своих я не знал, ничего такого еврейского не соблюдаю и к религии абсолютно равнодушен. Кроме того, моя голова занята сейчас другим… проектом. Извините, и все такое, но мне в самом деле…

Парень сглотнул и начал было переводить, но старик отмахнулся, видно, понял и так. Он снова поднялся, подошел вплотную к Когану, и тот вдруг увидел в старых глазах горе — в горе он разбирался очень хорошо. Оба они не нравились друг другу и оба испытывали отчаяние, это было ясно. Старик заговорил, и юный Аарон едва успевал переводить гортанную речь своим ученическим, с легким акцентом, русским:

— Ребе говорит, у нас нет времени обсуждать, почему и как вы отпали от Него. Это вы расскажете Ему сами, когда придет время. А у нас времени нет совсем. Ребе говорит, он все высчитал: Господь вновь накажет людей тем же дождем из огня и серы, которым Он уничтожил Содом и Гоморру. И это начнется совсем скоро, здесь, в этом самом месте. Но теперь все не закончится одним городом — погибнет весь мир. Все зависит от вас, Яков… Самуилович. Если вы не примете ношу, все пропало.

Мне бы свою ношу донести, подумал Коган. Как же все некстати… Дед, похоже, натерпелся и искренне верит во всю эту галиматью.

— Это просто не могу быть я. Правда. Мне очень жаль.

Аарон перевел, гости опять посовещались.

— Ребе говорит, это нормально. Дело в том, что ламедвовник сам не знает о своей роли, не признает ее, не считают его праведником и другие люди. Если сказать ему — он не поверит. Это скрытый праведник, его сила не в учености, даже не в вере, а в правильном поступке в решающий момент.

Коган сдался.

— Ну и что от меня требуется?

Последовал короткий ответ. Аарон покивал и разъяснил:

— Ребе не знает. Никто не знает. Он только просит вас внимательно слушать: Бог каким-то образом заговорит с вами, даст вам понять… возможно. А может быть, и нет.

— Замечательное техническое задание, — вздохнул Коган.

Старик печально посмотрел на него и вдруг толкнул сухой ладонью в лоб. Потом развернулся и, не оглядываясь, пошел к двери. Аарон пробормотал «до свидания» и поспешил за ним.

Уже через минуту Когану опять показалось, что весь этот дикий визит, весь этот немыслимый разговор о праведниках — все это был странный вязкий сон, из тех, что не знаешь, как толковать.

Он открыл ноутбук, чтобы привычно проверить социальные сети Воронцова. Самым худшим кошмаром была мысль о том, что сволочь куда-нибудь уедет и придется ждать еще год. Но нет, никаких горнолыжных курортов, никакого дайвинга. Дохаживай последние дни, гаденыш.

Внезапно Когану пришли на ум Содом и Гоморра. Он смутно помнил, что наказание там было вроде бы за гомосексуализм… Так это что, теперь всю планету, что ли, под нож? Или как там — под дождь из огня и серы?

Невольно заинтересовавшись, он вбил в поиск названия грешных городов, и тут же выпали тысячи ссылок на библейский текст. Никакого явного упоминания мужеложства в нем не было.

«…в чем было беззаконие Содомы, сестры твоей и дочерей ее: в гордости, пресыщении и праздности, и она руки бедного и нищего не поддерживала. И возгордились они, и делали мерзости…» — Перед внутренним взором Когана встали оба Воронцова, потом лживые адвокаты, на которых он потратил кучу денег, и наконец, бегающие взгляды бывших друзей.

— …В пресыщении, праздности… И возгордились они, и делали мерзости… Прям как про нас, — криво усмехнулся Коган.

Потом взгляд его зацепился за другую ссылку, про археологические раскопки. Речь шла о полностью сгоревших поселениях южнее Мертвого моря, обнаруженных британскими археологами. Гибель этих пяти городков, по предположениям ученых, и послужила основой для библейского предания о Содоме и Гоморре, причем роковую роль сыграло взаимодействие двух факторов: природные месторождения битума в этом регионе и крупный разлом земной коры под ними. Две тектонические плиты, двигаясь в противоположные стороны, вызвали землетрясение, которое спровоцировало выход битумных месторождений из земли через линии разлома. Фонтанирующий битум, предположительно, падал на землю как горящая, пламенеющая масса. Когда же огонь утих, в воздухе было очень много двуокиси серы, поэтому выпали кислотные дожди, губительные для тех, кто чудом уцелел в адском пожаре.

Гигантский нефтеперерабатывающий комбинат, на котором раньше работал Коган, тоже стоял на природном месторождении битумов. Битумосодержащие породы добывали скважинным способом; очистка и переработка производились тут же. Практически все население так или иначе было связано с комбинатом — исполинское сооружение на близлежащем холме царило над городом. Гигантские резервуары с продуктом — десятки тысяч тонн — находились там же.

Провались оно к чертовой матери, это гнусное место, где нет ни закона, ни правды, сумрачно подумал Коган. Хуже Гоморры, ей-богу.

В этот момент глубоко внизу изменили свое обычное движение тектонические плиты.

Он выкинул из головы дурацкий эпизод с хасидами и уладил те немногие дела, что еще требовали его участия — был мелочно щепетилен и не хотел уходить, задолжав хоть копейку. Оставшиеся деньги потратил, оплатив вперед уход за Лидиной могилой.

В последний день — стылый, осенний — проснулся с ясной, пустой головой. Переоделся в чистое, взял длинную спортивную сумку с оружием и бодрым, пружинистым шагом отправился к дому своей жертвы. Воронцов-младший собирался сегодня ко второй паре в институт. Он подождет гада, спрятавшись за строительным хламом, который оставили на детской площадке ремонтники; он проверял, оттуда его никто не увидит. Ни к чему привлекать внимание слишком рано, слоняясь у всех на виду у чужого подъезда — он ничего не хотел пускать на самотек. Он будет ждать столько, сколько нужно — если сволочь не выйдет, как запланировано. Когда-то же выйдет. Он расплатится по справедливости, а потом, наконец, закончит всю эту затянувшуюся историю со своей так называемой жизнью. В загробное существование Коган не верил, на встречу с Лидой не надеялся — просто хотел прекратить все это, ибо смертельно устал. Два выстрела, всего два точных выстрела: первый в голову сволочи, второй в свою — и наступит покой.

Он шел целеустремленно, как пущенная стрела, прорезая собой сонный, серый, неприглядный город. А тектонические плиты глубоко под ним соприкоснулись — иначе, чем обычно. Толчок от этого соприкосновения легкой дрожью пошел все выше, выше, выше… к земной поверхности, на которой стоял скверный город.

Восстановление справедливости — это правильно. Когда зло перевешивает, в мире нарушается порядок вещей. Мироздание, черт возьми, шатается, когда погань, убившая милую, никому не сделавшую зла Лиду, живет и в ус не дует… Он приведет все в порядок, это будет правильный поступок. Все его существо чувствовало правильность того, что произойдет — сомнений не было. Не склонный к метафизике, сегодня он чувствовал себя орудием воздаяния, движимым высшей волей, чем-то большим, нежели он сам. Был ли то голос бога, о котором говорил смешной еврейский старик? Как там… око за око? Вот именно, око за око! Бога никакого нет, а вот око за око — это правильно!