Читаем Три минуты истории онлайн бесплатно

Неторопливая походка, сутулый полупоклон, то и дело приподнимаемая в знак приветствия черная шляпа… Всякий раз, встретив его случайно, — в Париже мы были соседи, — мне приходила в голову странная мысль: уж не вышел ли он из какого-нибудь переулка истории? Доктора химии и биологии, профессора Луи Женевуа я невольно воспринимаю как человеческий подлинник той старой, прекрасной, но, увы, сильно поредевшей европейской интеллигенции, которую мы знали в ее самых ярких индивидуальных проявлениях: Анри Барбюс и Ромен Роллан, Федерико Гарсиа Лорка и Томас Манн, Фредерик Жолио-Кюри и Антуан де Сент-Экзюпери, Бернард Шоу и Пабло Пикассо. Эта интеллигенция слагалась, конечно, из миллионов судеб и лиц…

Родился Луи Женевуа в 1900 году. Узнав это впервые, я взглянул на профессора внимательней: он ровесник Антуана де Сент-Экзюпери…

«Если меня собьют, я не пожалею абсолютно ни о чем. Будущий муравейник приводит меня в ужас. Ненавижу блага, которые он сулит роботам. Что до меня, я был рожден стать садовником. Обнимаю вас. Сент-Экс».

Это написано перед вылетом в последний рейс, в сорок четвертом году, на исходе войны. Двадцатый век с тех пор отмерил еще такой же срок…

— Профессор, вы, кажется, проводили специальные эксперименты по облучению хлебных злаков?

— Да. При малых дозах радиации это сулит повышение урожайности.

— Простите же наивный вопрос: так, может, убив хлебопашца, садовника, нейтронная бомба тем не менее сохранит да еще и повысит урожаи?

— Нет-нет. Она убьет и растение, и человека. Она убивает все живое! Вот почему я говорю: присвоение результатов науки военно-промышленным истеблишментом в настоящее время во сто крат опаснее, чем в годы второй мировой войны.

— Любая война похищала у науки прометеев огонь…

— Любая, да. Но с открытием и приручением атома изменилась сама природа войны. Раньше она сводилась к сражению армий и истреблению солдат. Теперь угрожала бы истреблением населения целых стран и континентов! Бомбардировка Хиросимы и Нагасаки в этом смысле не просто одна из самых страшных минут последней войны. Это одновременно и первая минута новой эпохи, отличие которой в том, что разрушительная сила науки войны многократно возросла.

— Вам не кажется поразительным тот факт, что первая в мире атомная бомба явилась, по существу, делом рук европейских ученых-антифашистов, эмигрировавших в США? Они были уверены, что куют зло против зла… Как же вышло, что военно-промышленный комплекс США ловко приручил их таланты, энергию и даже убеждения?

— Четыре года я, в чине полковника, служил инспектором высшего образования и научно-технических исследований при военной миссии французской оккупационной зоны в Германии. Я знал Германию еще с тех пор, как в 20-х годах стипендиатом фонда Рокфеллера, кстати по рекомендации Марии Склодовской-Кюри, учился здесь у выдающихся ученых, защитил докторскую диссертацию. Уж лучшие-то химические и биологические лаборатории я знал все наперечет. С десяток ученых работали над атомной бомбой. Что стало с ними? Одни эмигрировали, не в силах перенести фельдфебельского насилия над наукой. Другие схоронились в лабораториях. Некоторых я застал и после войны, но почти всех их уже соблазнили перспективами работы в США. В то время мне стало ясно, что фашисты, обычно весьма неразборчивые в средствах, попросту подрубили сук, на котором могли бы усидеть. Эдвард Теллер, сделавший водородную бомбу, или Джон фон Нейман, совместивший бомбу, ракету и компьютер… как?! Эти люди — антифашисты?! Да нет ли тут недоразумения?! Думаю, если бы нацисты вовремя догадались найти с ними общий язык, вермахт получил бы бомбу. Но они этот шанс упустили и вдобавок не разгадали тихого саботажа многих ученых. Словом, не тех выгнали, не тех удержали… Все, что не успел изгнать из страны или захватить Гитлер, после войны лихорадочно прибирали к рукам американцы. Одних только неопубликованных авторских свидетельств на изобретения в Западной зоне нами было открыто около 900 тысяч. Все это спешно описывалось и увозилось за океан… Затем выступил Уинстон Черчилль в Фултонском университете в США, и все разъяснилось: Запад начал «холодную войну» против СССР.

— Какую вы тут видите связь?

— Самую прямую. Хиросима продемонстрировала миру мощь нового оружия массовых убийств. Фултонская речь Черчилля прояснила адрес угрозы: СССР. Короче, последняя минута войны стала и первой минутой мира, который с самого начала живет под дамокловым мечом ядерной катастрофы. Теперь представьте, что нейтронной бомбой облучили подлый злак нацизма: всходы оказались бы куда страшней, чем в 30-х и 40-х годах, когда мы были молоды!..

Знакомый жест: в знак приветствия приподнята черная шляпа… Да только показалось мне, что приподнял он ее еще посреди двадцатого века, когда стрелка истории, вздрогнув, остановилась у порога войны.

Свое тогдашнее состояние он передал мне так: «А не были ли две мировые войны одной и той же войной с двадцатилетним перерывом для пушек? Ведь поколение наше даже состариться не успело…» Не знаю, может, и так. Но вот стрелка истории пробежала еще 40 мирных кругов, подняв на ноги два новых поколения. Будем же надеяться, что к прошлому возврата нет, зато в будущее путь открыт.

И наше повествование начнем с Минуты войны, которую сменит Минута мира, что ежедневно соприкасается с Минутой будущего, даря нам надежду и веру.

На снежных простынях золотился свет декабрьской луны. Все еще по-военному затемнялась Москва, хотя врагу до нее было уже не дотянуться. В ранних зимних сумерках 1944 года в гостинице Центрального Дома Красной Армии происходило событие, которое, несмотря на всю его оживленность, отдавало пронзительной человеческой грустью.

Французский авиаполк «Нормандия — Неман», разделившись на два списка, разъезжался в разные края.

Капитан Жан де Панж уединился в углу с походным дневником полка и, привычно начав с обозначения даты: 12 декабря 1944 года, вдруг остро, будто укол, почувствовал, что пишет свою летопись, вероятно, в последний раз. Два года подряд это было его ежевечерней обязанностью, и только если капитан был в отъезде, кто-то другой раскрывал журнал и писал там о событиях дня. Де Панж не был летчиком-истребителем, он служил в полку пилотом связи. Его маленький «У-2» («Как похож на французский „Люсиоль“!»), который капитан — ходили легенды — мог посадить на спичечный коробок, был всеобщим любимцем полка, потому что всегда сулил сюрприз, добрую весть, какую-нибудь перемену. События дня, и особенно воздушные бои, излагались де Панжу точно, со всеми подробностями, он составлял лаконичный и полный отчет, который тут же, вслух, зачитывался, обсуждался и, если надо, подправлялся, ибо принципом было — коллективное «добро» на изложение хроники дня. Нет на свете книг более скупых и, однако, более красноречивых, чем походные и бортовые журналы с их скрупулезной привязанностью к факту. Де Панжа тянуло и на шутку, ведь полк состоял, казалось, из одних пересмешников, но порой и на возвышенную фразу, ведь случалось, что событие заслуживало того. Но если шуткам еще как-то удавалось уцелеть, то обороты приподнятые изгонялись беспощадно, с едким смешком. Только в память о погибших или пропавших без вести, когда траур воцарялся в живых сердцах, в дневник проникали слова торжественной боли.

В этот день словно нарочно скрывали печаль, хроника шла сухая.

«Генерал Захаров объявил нам, что мы сегодня же вечером возвращаемся в Пруссию. Поезд ждет нас в 20 часов…»

Капитаново перо вдруг остановила такая мысль: он-то ведь сам возвращается не на фронт, а в Париж, — так от какого же «мы» он пишет? Подобная дилемма — делить полк на два «мы» — еще никогда не вставала перед де Панжем.

«Когда отрываешься от друзей, уже нельзя говорить „мы“, — как-то заметил его собрат, тоже летчик связи, тоже капитан, тоже всю войну скрипевший пером. — Тот невежа, кто, будучи не со всеми, продолжает тем не менее говорить „мы“…»

В положении этих двух капитанов, в их военной судьбе было много сходного, но еще больше различий. Да, походная летопись «Нормандии» написана «мыкающим» пером капитана де Панжа, и ему перейти на «я» было все равно что составу с широкой колеи перескочить на узкую. Но и с узкой на широкую, оказывается, не легче. Это уже пришлось испытать второму капитану. Этот второй капитан с самого начала войны, лишь только она пришла во Францию, все не в силах был уговорить кого-то, где-то, то ли в кабинетах, то ли в небесах, что он должен «быть со всеми», потому что все, что он любит, оказалось поставлено под угрозу. Своим сильно «якающим» пером он рвал бумагу рапортов и писем:

«Я умоляю тебя изо всех моих сил, помоги мне пробиться в истребительную авиацию. Я задыхаюсь все больше и больше. В этой стране нечем дышать. Чего мы ждем, боже мой! Я не могу не участвовать в войне, иначе я морально болен. Мне слишком многое надо сказать обо всем, что происходит. Я могу это сказать только как боец, но не как турист…»

И, в конце концов, он взлетит в небо — военным летчиком. Правда, не на истребителе, а на разведывательном самолете «Потез-63». Из приказа № 44 «С» по военно-воздушным силам Франции от 2 июня 1940 года я узнал его полное имя: капитан де Сент-Экзюпери Антуан-Жан-Батист-Мария-Роже, пилот группы дальней аэроразведки 2/33. Когда-то именно этот приказ, как вспоминали летчики «Нормандии», и оповестил всю воздушную флотилию Франции, что известный искатель приключений и рекордов, испытатель аппаратов и пилот почтовых рейсов, сочинитель «Ночного полета» и «Планеты людей» поднялся в небо — на сей раз как военный летчик.

«22 мая 1940 года, — говорилось в приказе, — попав под шквальный огонь орудий противовоздушной обороны врага, прекратил выполнение боевого задания, лишь когда его самолет был серьезно поврежден…»

Из этого полета родится повесть «Военный летчик».

Два капитана создавали летопись одной и той же войны, вряд ли ведая, что пишет другой, и уж никак не меряясь славою перьев. Та часть, которую создаст (при живом участии всего полка) капитан де Панж, называется: «История эскадрильи „Нормандия — Неман“ в России. Походный дневник (22 марта 1942–20 июня 1945)». Выходные данные: издано в Париже в 1946 году тиражом 401 экземпляр (с 1 по 200-й — для членов эскадрильи, с 200-го по 401-й — для архивов, музеев, друзей).

Капитан де Сент-Экзюпери за войну напишет «Военного летчика», «Письмо к заложнику», «Маленького принца» и не успеет закончить «Цитадель» — эти сочинения выйдут тиражами многомиллионными.

Да, они об одной и той же войне. Но два капитана, два летописца увидели ее с разных сторон. Товарищи де Панжа тоже встретили войну на западной стороне мира, но к победе они придут с направления восточного.

— Эй, маркиз, — окликнули капитана де Панжа, — а помнишь, два года назад мы поехали в Россию, имея право только на двадцать пять килограммов багажа?

— Помню. Ну и что?