Читаем Три глотка одиночества онлайн бесплатно

Глоток первый

Анечка

Пролог в операционной палате

Как кошмарная темная туча надвигался март. По холодным проспектам гулял завьюженный ветер, жизнь гнала меня по своим переходам, не спрашивая и не останавливаясь, времени оглянуться не было. Свет электрических фонарей в темные щели подсознания не проникал, мне казалось, что я уже не помню друзей…

Если бы я могла их помнить, может быть, все теперь было бы по-другому.

В каком-то из этих закоулков я, кажется, утратила надежду.

– Не смотри на меня таким взглядом, это нервирует.

Бесполезно. Я уже слишком взрослая.

В моей жизни всегда была тайна. Я ее берегла и хранила, я ее сохраняла, как могла. Все разрушалось и обесценивалось вне этой тайны, с ней все играло другими красками.

Моя тайна никому не была интересна, но ведь пошлое любопытство могло только оскорбить. Я презирала и ненавидела их когда-то за все их невнимание и убогую слепоту, но со временем я научилась жить рядом с ними, научилась терпеть. Я даже научилась быть такими, как они. Это завораживало и затягивало, как омут.

Но я никогда не могла забыть о ней, такой живой и такой страшной. Она была во мне, моя скучная, бледная, моя кроваво-радужная тайна. И она органично распадалась на две страждущие, две трепетно дрожащие половинки, которые были так тесно слиты в одно и которые так мучили меня по ночам.

Моя смерть и мои стихи.

Моя бедная маленькая тайна…

***

Стихи приходили ко мне ночью или ранним-ранним утром, когда сами собой закрывались усталые глаза. Измученные бессонницей и болью, они больше не могли видеть… Впрочем, может быть, и могли, раз уж я умудрялась как-то укладывать рифмованные строчки на тетрадках в линеечку. (Иногда я, кстати, замечала за собой странное косноязычие – наверное, всего лишь еще один признак невозможной усталости, всегда охватывающей меня к утру.) Стихи были страшными и чуть-чуть чужими, я никогда не понимала, откуда они вдруг берутся во мне. В этом всегда была загадка – загадка, которую я и не пыталась разгадать.

В том, как я эти стихи писала, и в том, как я их читала впоследствии, всегда была некоторая отстраненность, которой я уже и не удивлялась. Удивление вообще давно уже не входило в эмоциональный спектр моего «я»…

А что в него входило?

Стыд. Страх. Усталость. Боль.

Смутное предчувствие чего-то более значимого…

***

Почерк у меня был такой, что понимала его я одна. Свои утренне-ночные стихи я никому читать не давала: у меня не было чувства, что они мне принадлежат.

Не было, и все.

***

Но это о стихах. А как же о второй составляющей моей нежной, моей нетерпеливо подрагивающей тайны?

А об этом – потом… Несколько позже, когда я еще немного расскажу о себе. Мне так этого хочется, хотя я и не знаю, с чего начать.

Эх, Анечка, Анечка, какая ты все-таки смешная девочка…

Немного испорченная. Очень умненькая. Чуть-чуть красивая…

(И именно в таких пропорциях.)

***

Стыд, страх, усталость и боль. Постоянные составляющие моего повседневного существования.

Самое смешное и нелепое заключалось в том, что я вот ведь помнила, что было и иначе. Когда-то давно… Миллион лет назад этой усталости, этой боли не было.

И я пытаюсь провести грань, нащупать тонкий, почти прозрачный переход от прошлого воплощения к нынешнему, переход такой незаметный, такой для меня важный…

Где он? Когда?..

Иногда мне кажется, что я подбираюсь к ответу так близко, что остается лишь какой-то шаг, решающий ход в шахматной партии, который поставит короля в безвыходное положение… Но тогда ослепительный свет врывается в черепную коробку, боль пишет дальнейший сценарий…

– Анечка, Анечка… Где я?..

***

Это было газетное объявление, короткое, скромное, но сулящее «большие возможности». Скромное такое объявление с подмосковным номером телефона, код города и пять цифр, как в детской считалке: «Раз, два, три, четыре, пять, я иду искать…»

«Я иду искать…»

Искать, искать, искать…

Какое, однако, в этих местах эхо!

***

И я позвонила. Я в моем тогдашнем положении, конечно же, не могла не позвонить. (Каком положении? О чем я вообще? Еще несколько медленных шагов: я узнаю… Все откроется, и все станет ясно. Наступит день. За этим опостылевшим утром наконец-то наступит день! Я не засну, я не потеряю сознание, я все вспомню! Все, что было миллион лет назад… Что так сейчас важно…)

Итак, я позвонила. Я позвонила по этому короткому («Раз, два, три, четыре, пять…»), явно-подмосковному номеру. Тогда, миллион лет назад, я решилась на поступок, полностью перевернувший всю мою жизнь. Жизнь? Какой изящный штамп…

Нет, в самом-то деле, что же это был за звонок…

***

Ценой невероятных усилий продвигаюсь все ближе. Каждое воспоминание заставляет все сильнее пульсировать тугой белый комок нервов у затылка – я знаю, что когда он взорвется, это будет похоже на смерть. Но я ничего не могу с этим поделать, я должна, мне нужно знать, что же произошло тогда, в тот желтовато-прохладный месяц, когда я позвонила по короткому («Ра-аз…») подмосковному номеру. Это знание необходимо мне как сама жизнь, может быть, что и больше. Оно необходимо, чтобы понять, кто я есть. Что я здесь делаю, как меня зовут, что сказала та улыбающаяся женщина за полированным столиком конторки.

Она… Нет!!!

***

Взрыв. Ярко-белый, неожиданный, неописуемо мучительный. Взрыв боли, ужаса, отвратительного аптечного запаха йода.

Меня звали, меня звали… Аня. Мама брала меня на руки, прижимала к груди и рассказывала волшебные сказки. В той другой жизни эти сказки были возможны. Тогда… Не теперь.

У мамы были короткие темные волосы и карие глаза, она была такая нежная и красивая. На ней были самые обычные синие джинсы, самые обычные свитера и темные деревянные бусы, чуть-чуть напоминавшие буддистские, кажется, четки, – но это все я понимала гораздо позднее, а тогда ничего обычного в ее облике не было. Она была так красива, что только лишь посмотрев на нее, можно было задохнуться от счастья. Я была влюблена в свою маму, в нее все были влюблены.

Отец? Я что-то помнила смутно: черные с ранней проседью волосы, четко очерченные губы, тонкие изящные пальцы. Кажется, я была на него очень похожа… Но в целом отец не имел никакого значения.

***

Умереть? Оставив все, черной точкой уйти в небытие – это порой казалось таким соблазнительным, что отказаться было практически невозможно.

Но, естественно, я не могла. Почему?

Не знаю. Знала ли я это когда-нибудь?

***

Я все время отвлекаюсь, все время отвлекаюсь от одной своей главной задачи: вспомнить. Вспомнить, что произошло тогда, желтовато-прохладным осенним месяцем миллион лет назад. Я точно знаю, что если не вспомню, то… Но что же тогда произойдет?

Быть может, я умру?

В очередной раз? Это так нелепо, так скучно, в самом-то деле…

***

Та улыбчивая тетенька за темно-деревянным столом конторки предложила мне нечто весьма опасное и заманчивое, уж больно ласково горели у нее глаза. Холодной струей пробежало по позвоночнику настороженное сомнение, но терять мне тогда было нечего. Мне было совершенно нечего терять, мир отказался от меня, а я к нему привязанности не испытывала. К тому же я давно уже стояла на учете в психдиспансере, и тамошние методы лечения наводили на меня только тоскующий ужас: я не хотела исчезнуть, растворившись в мутном потоке лекарств. Имея некоторый медицинский опыт, я примерно представляла себе, что они делают с людьми, и мне очень не хотелось, чтобы это произошло со мной. Я так хотела пожить, еще немного, еще хотя бы год или два…

***

Итак, мне сделали предложение – заманчивое и опасное. Они были готовы сдувать с меня пылинки, выполнять все мои прихоти, им очень нужен был человек с той стадией шизофрении, которая была у меня. Почти незаметной, лишь немного искажающей реальность. Стадией, позволяющей постоянно находиться на грани нормы и абсолютного безумия, не колебаясь, не склоняясь в ту или иную сторону. Они говорили, что я уникум, чудо природы, одна на целый миллион совершенно нормальных, скучных обывателей с относительно здоровой психикой и стандартными неврозами. Мне было плевать, благодаря своей уникальности я потеряла семью, память и единственного друга, так что теперь уже и неважно все это было… Но я не хотела в больницу, вернее, я не хотела в ту самую больницу, куда меня вполне могли поместить, и поэтому я была готова на все, что мне только предложат.

Они предложили мне бессмертие. Мне было, в общем-то, все равно, и я не стала отказываться.

***

Они хотели научить мой мозг забывать. Забывать про смерть, работать даже тогда, когда прекращался приток кислорода в легкие, когда останавливалось сердце, и кровь уже не бежала весело по жилам, бесполезной жидкостью застывая в сосудах… Они хотели научить мой мозг все свои силы (те самые, нереализованные в будничной жизни 90%…) сосредотачивать на регенерации погибших тканей, умирающих клеток, на постоянном и бессознательном контроле за всеми органами моего тела… На том самом, что и так происходит в любом человеческом организме, но только в пять, в десять раз сильнее и тверже!.. Все это было замешано на анатомии и моей шизофрении, уникальной и омерзительной. К этому моменту я ненавидела весь мир, и вряд ли бы смогла ненавидеть его больше.

***

Итак, я согласилась. Белые простыни палаты и внимательные глаза врачей запомнились плохо, как-то урывочно, впрочем, мне было так страшно, что я старалась не обращать внимания на окружающую меня обстановку. Я была только подопытным кроликом-добровольцем, случайно оказавшимся в клинике-клетке, я это понимала даже тогда, но старалась думать об этом поменьше. Начиная думать, я в моей жизни всегда приходила к таким выводам, которые приводили меня в ужас, а состояние ужаса я не любила.

Так что в тот желтый отвратительный месяц я вполне добровольно и даже не без своего участия позволила этому миру с его устоявшейся системой ценностей, всеми его справедливостями и несправедливостями, я позволила этому миру покатиться в тартарары. Вместе с собой.

– Здравствуй, моя хорошая. Чай будешь?

– Раз, два, три, четыре, пять… Буду, конечно. Две ложечки сахара, пожалуйста.

Я иду искать.

***

Я хорошо помню день, на который была назначена операция, потому что по странному стечению обстоятельств это был день моего рождения. Восемнадцатое октября.

Октябрь – трагически призрачный, холодный и слепой месяц. Я его любила когда-то за возможность одиночества, за неуравновешенность порывов ледяного ветра, за грохот эмоций, которым сопровождался каждый его приход. Но в эту осень я его не любила.

Инъекции в вену я не почувствовала: в больнице был хороший анестезиолог. Последующий шестичасовой провал навсегда останется большой загадкой для науки, а я предпочитаю не рассматривать в зеркале оставшиеся шрамы, никто же другой о них и не знает, волосы у меня густые и темные. И это к лучшему, я считаю, что некоторые вещи действительно лучше не знать. Наверное, это трусость, но она меня хоть как-то держит на этой земле. Одна из немногих вещей, которая меня здесь еще держит…

***

Держит? Да нет, пожалуй, больше приковывает, приковывает стальными цепями опостылевшей действительности и окружающего однообразия… Од-но-об-ра-зи-е… Дейст-ви-тель-ность…

– Чаю хочешь?

Да когда же я отказывалась?

Эксперимент не удался.

***

Не удался.

Что-то не так пошло на этом операционном столе (полная стерильность, яркий электрический свет: «софиты» – подумала я. Так играют в театре. Так снимают кино.). Где-то ошиблись люди в белых халатах…

Где?

Мозг – до того тонкая структура…

Мы еще не знаем так многого…

Обрывки фраз и обрывки мыслей смешались в подступающей вспышке. Боль, боль, боль, боль… Динь, дон, динь, динь, динь…

Я умирала.

Умирала? Да неужто?

1.

Я проснулась в маленькой светлой комнате, полностью одетая, одетая вполне заурядно со всех возможных в этом мире точек зрения: джинсы, водолазка, часы, узкое золотое кольцо на безымянном пальце левой руки. Это кольцо никогда ничего не значило, оно было просто давним подарком давнего друга, оно мне очень нравилось, а тривиальной символике семейной жизни я не доверяла… Под джинсами обнаружились носки и практичные белые трусики, лифчика не было. Я знала, что не любила их никогда, но носить все-таки приходилось, слишком уж откровенными становились трамвайные взгляды, я их не любила точно так же, как лифчики, из двух же зол выбирала меньшее.

Философия меньшего зла – явный признак тайного фаталиста… Я фаталист?

Раньше не была… во всяком случае.

Лифчики, трамваи и трусики – элементы привычного быта. Я решилась пройти по квартире.

Меня звали Аня. Я помнила день своего рождения, но не помнила, сколько мне лет. Я посмотрелась в настенное зеркало: мне могло быть… от семнадцати до двадцати двух. Почему-то именно эти цифры прочно, словно намертво, засели у меня в голове.

Короткие темные волосы, бледная, плохо загорающая кожа, россыпь ярких родинок по плечам. Я кого-то очень себе напоминала… Не себя. Кого же тогда?

Квартира была двухкомнатная, просторная, странно знакомая, но чем – этого я сказать не могла. Много книг, много зеркал и темных поверхностей. Почему-то у меня не было чувства, что я здесь жила или хотя бы должна была жить. Жила ли я здесь?

Машинально находя путь, я прошла на кухню, заварила чай. Села за стол, обхватила руками голову.

Где я? Что я тут делаю?

Я помнила что-то, помнила очень плохо: свою болезнь, черное отчаяние, охватившее меня во время последнего обострения, дурацкое газетное объявление, клинику… Я легла на операцию. Зачем? Какая у нее была цель?

Я вспомнила также какие-то смутные обещания невероятных возможностей, доступных только для моей искореженной психики, вспомнила ключевое слово: «эксперимент», и то, что «эксперимент» не удался…

Но больше я ничего вспомнить не могла.

Амнезия? Последствия старой болезни?

Я налила уже вторую чашку чая. Мне нужно было срочно выйти на улицу, подышать свежим воздухом, посмотреть на живых людей. А то я уже начинала маяться классическими сомнениями на тот счет, существую ли я «на самом деле» или все это мне – ах! – только кажется.

Накинув найденную в чужой квартире ветровку, которая, естественно же, оказалась моего размера (я уже не удивлялась подобным мелочам), я исполнила свое намерение. То бишь вышла на свежий воздух.

***

Погода на улице была странная: снег пополам с дождем, и солнце иногда проглядывает сквозь рваные облака.

Я очутилась на одной из пустых, но почему-то считавшихся центральными, улочек; даже движение тут было односторонним.

Я здесь никогда не была.

Но что-то было знакомым в этом лопавшемся под ногами асфальте, в неярком демисезонном солнце. Я это уже видела.

Много, много раз…

Кривая центральная вывела меня на оживленную автобусную площадку, где все сразу же стало ясно. Ну, естественно, вот почему все с самого начала показалось мне таким знакомым…