Читаем Три часа ночи онлайн бесплатно

Эта книга и ее персонажи (за исключением одного) являются плодом воображения, однако сюжет основан на реальной истории. Благодарю тех, кто поделился ею со мной.

Мне исполнился пятьдесят один год. На момент событий, о которых пойдет речь, моему отцу было столько же. Поэтому я решил, что время написать о тех двух днях и двух ночах наконец пришло.

Будь папа жив, в этом году ему стукнуло бы восемьдесят четыре. Мне странно думать о нем как о пожилом человеке. Честно говоря, сколько ни пытаюсь, не могу вообразить его стариком.

Маме восемьдесят один год, она энергичная и очень красивая дама. Говорили, что в юности она была похожа на киноактрису Антонеллу Луальди. На то, что мама стареет, указывает лишь факт, что она все чаще рассказывает истории из далекого прошлого. Во многих действие разворачивается в дни их с отцом молодости.

Марианне было тридцать семь, и ей всегда будет тридцать семь. О ней у меня нет никаких сведений — не знаю даже, жива ли она. Мне известно только, что ее дом находился на Рю-де-Рефюж в Панье — старом районе Марселя.

Мне было семнадцать. До тридцатого июня тысяча девятьсот восемьдесят третьего года, дня моего восемнадцатилетия, оставалось несколько недель.

Когда это началось, я не знаю. Может, мне было семь, может, чуть больше, точнее не скажу. В детстве ведь еще не понимаешь, что нормально, а что нет.

Если вдуматься, во взрослом возрасте этого тоже не понимаешь. Впрочем, я отвлекся, а мне хотелось бы по возможности не отвлекаться.

Итак, примерно раз в месяц со мной творилось нечто странное и весьма неприятное. Без какого-либо перехода или внешнего повода я вдруг ощущал, что отрешаюсь от окружающего мира, а все мои чувства чрезвычайно обостряются.

Обычно мы выбираем, на какие раздражители извне будем реагировать, а какие оставим без внимания. Нас окружает множество звуков, запахов и видимых объектов, однако мы улавливаем не все звуки, от которых колеблются наши барабанные перепонки, ощущаем не все запахи, которые долетают до нашего носа, отслеживаем не все объекты, которые оказываются в поле нашего зрения. О том, какие сигналы внешнего мира донести до сознания и какие явления заметить, заботится наш мозг.

Прочая информация остается за пределами нашего восприятия и в то же время никуда не исчезает. Можно сказать, она от нас прячется.

Отложите книгу и сосредоточьтесь на раздающихся вокруг вас звуках, о которых еще несколько секунд назад вы вообще не имели понятия. Даже если вы находитесь в тихой комнате, ваш слух непременно уловит шум проезжающей по улице машины, шелест, гул, людские голоса, произносящие слова, которых вам не разобрать, но которые все равно звучат. Теперь осознайте движения, происходящие в вашем теле: дыхание, сердцебиение, урчание в животе и так далее.

Состояние включенности всех органов чувств может оказаться болезненным — именно таким оно было для меня. В мгновения, о которых я рассказываю, мой мозг переставал сортировать сигналы и принимал их все. Пока это происходило, взаимодействовать с другими людьми я не мог: при таком количестве раздражителей это было попросту неосуществимо. На несколько минут я утрачивал дар речи и сидел как пьяный.

На протяжении многих лет я ни с кем об этом не говорил. Я даже не предполагал, что со мной творится что-то не то, и потом, пожелай я поделиться с кем-нибудь своими наблюдениями, я едва ли сумел бы это сделать. В моем лексиконе не имелось слов, которые передали бы ощущения, переполнявшие меня в те странные минуты.

Правда выплыла наружу, когда я пришел в гости к школьному другу Эрнесто, сыну офицера-карабинера, который жил в огромном служебном доме. Мы были в столовой и играли в настольный футбол. Незадолго до того матча (сам не знаю, почему эта деталь врезалась в мою память) мы поели ирисок.

Мать Эрнесто сидела в кресле и, по-моему, вязала.

Была моя очередь ходить, и я уже приготовился бить по воротам из крайне выгодной позиции, но не успел. Неожиданно и как никогда прежде мощно на меня лавиной обрушилась жуткая какофония. Импульсы от других органов чувств тоже стали невыносимыми. Поток был такой силы, что я потерял сознание.

Очнулся я в кресле — том самом, в котором еще недавно сидела мама Эрнесто. Сейчас она стояла, склонившись надо мной, и гладила меня по лицу.

— Антонио, Антонио, как ты себя чувствуешь? — спросила она с тревогой.

— Хорошо, — ответил я заплетающимся языком.

— Что с тобой случилось?

— Э-э… А что со мной случилось?

— Сначала ты замолчал и как будто перестал слышать. Потом упал в обморок.

Сумятица в голове прекратилась, но я по-прежнему был не в себе и не мог ответить ничего вразумительного. Мать Эрнесто позвонила моей маме и обо всем ей рассказала. Дома мама устроила мне новый допрос:

— Что с тобой случилось, Антонио?

— Да не знаю. Вроде бы ничего особенного.

— Мать Эрнесто говорит, ты ни с того ни с сего то ли оцепенел, то ли уснул. Она обращалась к тебе, но ты ни на что не реагировал.

— У меня иногда бывает…

— Что у тебя бывает?

Я попытался описать то, что происходило со мной время от времени и повторилось в тот день в более тяжелой форме.

Сперва возникало ощущение, словно в груди кто-то бьет в барабан. Дыхание становилось таким отчетливым, что я твердо понимал: если отвлекусь, если перестану держать фокус на нем, то умру от удушья.

Привычные звуки превращались в оглушительный гвалт.

А еще нередко складывалось впечатление, будто бы все, что имеет место сейчас, со мной уже было. Позже мне объяснили, что это явление называется дежавю и что его можно не опасаться. Но тогда я этого не знал, и подчас мне казалось, что я живу в мире призраков.

Мама позвонила папе, и он приехал буквально через полчаса. Это навело меня на мысль, что проблема достаточно серьезна и что, возможно, я недооценил симптомы. Родители развелись, когда мне было девять, и с тех пор отец почти не бывал в доме моей матери, который раньше был и его домом. Вечерами он к нам вообще не наведывался. Когда отец забирал меня к себе, он подъезжал к дому, ждал, пока я спущусь по лестнице и сяду в его машину, после чего мы ехали к нему.

Папа задал мне те же вопросы, что и мама, а я, по-моему, дал ему те же ответы, что и ей. Затем родители позвонили доктору Плачиди, нашему семейному врачу. Это был приветливый пожилой господин с пышными седыми усами, лопнувшими капиллярами на красном носу и сладковатым запахом изо рта, который я сумел идентифицировать лишь годы спустя. Интересно, догадывались ли папа с мамой, что наш отзывчивый доктор не был трезвенником?

Он приехал к нам, провел осмотр и, разумеется, засыпал меня вопросами. Первым делом осведомился, бывают ли у меня судороги. Доктор Плачиди объяснил, что это, и я ответил: нет, такого у меня ни разу не было. Далее он поинтересовался, доводилось ли мне видеть красочные галлюцинации или, наоборот, полную темноту перед глазами. Я помотал головой.

Ничего из вышеперечисленного я никогда не испытывал. У меня случались только сенсорные перегрузки, во время которых я оставался в сознании и мог ориентироваться в пространстве, хоть и с трудом.

В гостях у Эрнесто на меня нахлынули более интенсивные ощущения, закончившиеся кратковременным обмороком, однако в целом они не слишком отличались от тех, что возникали, когда в школе я переставал слушать учителя и фантазировал о чем-то своем.

— А тебе случается отвлекаться на уроках? — уточнил доктор.

— Иногда.

— И ты как будто не слышишь, что говорит преподаватель?

Я мельком взглянул на родителей. Сперва мне не захотелось делиться этими сведениями с ними, но потом я все же решил, что должен помогать доктору в его работе, и кивнул. Он одобрительно улыбнулся, точно услышал правильный ответ. Запах из его рта был чуть сильнее, чем всегда.

Доктор Плачиди попросил меня выполнить несколько упражнений: постоять на одной ноге, потом на другой, закрыть глаза и коснуться кончика носа сначала правым указательным пальцем, затем левым и напоследок крепко сжать большие пальцы в кулаках.

— Беспокоиться не о чем, — наконец изрек доктор, повернувшись к моему отцу. — Обычное нейровегетативное расстройство, у детей такое случается. Особенно у высокочувствительных. В подростковом возрасте эти симптомы пройдут. — Он перевел взгляд на меня и добавил: — Твой мозг обладает повышенной электрической активностью, Антонио. Это признак большого ума.

Скажем прямо, диагноз получился расплывчатый. Нейровегетативное расстройство означает что угодно и ничего конкретного. Все равно что человек обратился к врачу по поводу головной боли, а после осмотра ему сказали, что у него болит голова.

Тем не менее выглядел и говорил доктор Плачиди уверенно (разве что его дыхание несколько портило общую картину), и родители облегченно выдохнули. Жизнь вернулась в прежнее русло, и события того дня быстро забылись.

Шли годы, ничего из ряда вон выходящего не случалось.

Несмотря на приблизительность диагноза, версия доктора Плачиди оказалась правильной.

Теперь я отключался от внешнего мира не чаще раза в месяц, а яркость возникающих при этом ощущений постепенно снижалась. Все, что меня по-прежнему беспокоило, — это периодически наступающее состояние дежавю и связанное с ним чувство сюрреалистичности происходящего.

Прочие мои опасения развеялись, и я уже собирался выкинуть их из головы, как, наводя порядок в своей комнате, выкинул бы тетради в крупную клетку, дидактические пособия, фартук, коробки солдатиков, мягкие игрушки, машинки и прочие ставшие ненужными вещи.

Я учился в четвертом классе средней школы. Был самый обычный день, я вернулся с занятий, мама приехала из университета и готовила обед, а может, разговаривала по телефону. Сейчас уже не вспомню.

Сидя в кресле-качалке у себя в комнате, я читал один из комиксов про Текса.

Вдруг оконные рамы задребезжали — полагаю, из-за ветра, — и звук был таким пронзительным, что я испугался, не начинается ли землетрясение. Осторожно встав, я поразился тому, насколько отчетливы и громки звуки: голоса из телевизора в соседней комнате, тарахтение мопеда на улице, дыхание из моего рта (как у героев документального кино про подводный мир или у персонажей остросюжетных фильмов), стук моих шагов…

На кровати лежало светлое, почти небесно-голубое покрывало. Внезапно этот прямоугольник успокаивающего мягкого цвета показался мне подозрительным, он будто бы ожил, подскочил ко мне, точно психоделическая сущность, и резко пронесся сквозь меня. В следующее мгновение с кровати поднялся столп переливчатого света — сперва голубого, потом синего, желтого… Сделавшись ослепительно-белым, он распался на сияющие лучи, которые тут же принялись переплетаться, соединяться, отделяться друг от друга и множиться, заполняя все поле моего зрения.

Грохот стал невыносимым. Я закрыл уши руками и попытался позвать на помощь. А потом отключился.

Мама нашла меня на полу. Мое тело били судороги, глаза закатились. Я был без сознания. Что примечательно, мама рассказала мне об этом лишь годы спустя.

В моем личном фильме о тех событиях за эпизодом с покрывалом сразу шел другой, в котором я лежал на больничной койке. Мебель в палате имела оттенок сгущенного молока.

Рядом находились люди, но в тот миг, когда я очнулся, на меня никто не смотрел. Мои родители и несколько человек в белых халатах, расположившись поодаль от кровати, вполголоса о чем-то переговаривались.

Кто-то заметил, что я проснулся.

Мама с папой подошли ко мне.

— Антонио, как ты себя чувствуешь? — спросила мама, взяв меня за руку и погладив по лбу. Она почти никогда так не делала, и мне почему-то вдруг захотелось плакать.

— Что со мной? — спросил я в ответ.

— Ты… у тебя было недомогание, ну, сильное головокружение… — В ее голосе звучали незнакомые мне интонации. Мама всегда говорила четко, полными предложениями, точно читая выверенный и утвержденный сценарий. Всегда, но не сейчас.

— Да, у тебя было недомогание, — подхватил отец, — но беспокоиться не о чем, сейчас мы в больнице. Врачи тебя осмотрят, и мы сразу поедем домой.

Хоть я и пребывал в ступоре под действием валиума, расхождение между папиными ободряющими словами и выражением его лица от меня не укрылось. У отца был вид огорошенного мальчика, которому только что открыли правду об истинной природе мира и наводнявших его смертельных опасностях.

Сбоку от отца встал мужчина в белом халате. У него было смуглое лицо, короткая черная бородка и низкая линия роста волос. Он принялся расспрашивать, как я себя чувствую, что ощущал перед тем, как потерял сознание, и тому подобное.

Меня одолевала сонливость; казалось, я открыл глаза на несколько секунд, желая разобраться, что происходит вокруг, и вот-вот снова усну.

О том, что было дальше, у меня тоже остались весьма смутные воспоминания.

Конечно, все пошло не так, как обещал отец. Сразу меня домой не отпустили, я пролежал в больнице полторы недели.

Находясь в палате, я практически утратил ощущение времени. Я пребывал то в полудреме, то в тревожном сне, едва замечая, как одетые в белое мужчины и женщины подходят ко мне, берут кровь, делают уколы, дают таблетки и ставят капельницы.

Иногда меня водили в клинику, полную старомодной и страшноватой на вид аппаратуры. Какие-то люди присоединяли к моей голове электроды, велели выполнять упражнения на равновесие и, позевывая, рассматривали листы, выходившие из самописца.

Затем меня возвращали в палату, я валился на койку и опять лежал без движения. Мне не хотелось даже листать книги и комиксы, которые приносили мама с папой или родственники, навещавшие меня и старательно изображавшие беспечность. В палате со мной находился еще один мальчик, которому было хуже, чем мне. Он тоже все время проводил в постели, ему постоянно делали капельницы, и вид у него был совершенно отсутствующий. Его проведывала только мать, преждевременно постаревшая дама с землистым цветом лица, в глазах которой я иногда замечал вспышки темной злобы.

Пока я лежал в больнице, у меня произошло еще два приступа, но куда менее тяжелых. Кроме того, я узнал название своей болезни: идиопатическая эпилепсия. Читай: эпилепсия, первопричину которой врачи были не в состоянии установить. В лучшем случае они выдвигали более или менее обоснованные предположения. Может, эпилепсия возникла у меня на фоне родовой травмы, может, по иным причинам, до которых мы, вероятно, никогда не докопаемся.

Придя к этому мало обнадеживающему выводу, врачи составили сложный план лечения и решили, что меня пора выписать.

Худшее было уже не за горами.

Дни на больничной койке, проведенные без сил и малейшего желания что-либо делать, и последовавшие за ними дни в собственной кровати, без сил и малейшего желания что-либо делать, слились в моей памяти в один непрерывный бесцветный поток.