Читаем Три брата-акробата онлайн бесплатно

Мой дядя! Личность! Самая яркая со времени детства. Агай Евсей, как называли его знакомые казахи, мальчишкой попал в цирк. И до старости занимал ответственный пост: кормил льва телятиной. Но каков характер!

— Ты добьешься большего. Ты станешь Самым Главным Человеком! Ты будешь — клоуном! — гордо мечтал он. — Что может быть прекрасней: вызывать смех. Изо дня в день! Чтоб тысячи людей, забыв обиды, как братья-близнецы, издавали одни и те же звуки, объединялись одним и тем же чувством радости. Трудное счастье! Как сильно надо их любить, как много понять! И как мало нужно, чтоб заставить плакать. Это может и болван — чего проще. Наверно, поэтому столько слез в мире.

Он замолкал. И перед нами возникали грохочущие трибуны. Лица, лица… Без придуманных масок. Естественные, помолодевшие, простодушные. И ни одного злого. Словно умытые волшебной влагой доброты.

— Я верю, слышишь! Я верю! Ты сможешь.

И однажды он мне сказал: «Пора!»

Телефонный звонок дяди Евсея в цирк возымел действие. Но дядя не посчитал за труд и сам с удовольствием проводил меня. Он обнялся с подслеповатой контролершей, поцеловал в нос раскрашенного арлекина. Они припомнили былое, посмеялись, взгрустнули. Фокусник достал откуда-то пол-литра, и дядя сказал прочувствованный тост. Они чокнулись и залпом выпили по стакану… молока, а нетронутую бутылку водки фокусник невозмутимо спрятал в карман. — Я его не забуду, — пообещал растроганный клоун на прощание.

И вот я в новенькой униформе на арене. Будничный день манежа. Разминаются акробаты, отрабатывает номер дрессировщик верблюдов, готовит реквизит коверный.

— Иди сюда, малыш, — подзывает меня клоун. — Имеешь возможность отличиться. Поможешь. Я выйду после тюленей. Ты будешь стоять сбоку вместе со всеми и легонько щелкнешь какое-нибудь животное.

«Как вы смеете обижать моего любимого брата Сеню?! — закричу я. — Дуэль! Кто вы такой, сударь? Где мои пистолеты?!»

Клоун подбежал к барьеру и с трудом принес громадный желтый портфель с восемью замками.

— Извольте взять револьверчик, — из портфеля выкатилась на колесах пушка. — Ну, а затем я стреляю из этой гаубицы, а здесь, — он ткнул вниз, — спрятана подкидная доска. — Хоп, — клоун оказался в воздухе и, ловко перевернувшись, стал на ноги.

В амфитеатре появился директор цирка, важный, противоестественной толщины усач. За ним, под предводительством молоденькой учительницы, дети. В руках у них ромашки. По команде они чинно сели.

— Это из нашей подшефной школы, — объяснил директор, спустившись на манеж. — Разрешил на полчаса. — Смотрите мне! — и он пригладил усы. — Сабит, — остановил толстяк дрессировщика, — иди к бухгалтеру, сдай больничный. Иначе не получишь зарплату.

— Ну, начали, — клоун отвлек меня от созерцания директорских прелестей. — Дуэль! Дуэль! — заорал он и, засунув в жерло пушки полосатое ядро, зачем-то разбил туда же три сырых яйца.

Толстяк, заинтригованный приготовлениями, стал рядом со мной.

— Не обижай моего брата Сеню! — надрывался клоун. — Умри, презренный!

Он зажмурился и нажал курок. Вместе с дымом и треском из жерла вылетела яичница. Я испуганно толкнул директора, тот шагнул в сторону, и яичница расцвела у него на лбу. Тут же, подброшенный доской, директор, изумленно выпучив глаза, взлетел под купол цирка. Распластавшись, как тугой мешок с мукой, он плюхнулся на безмятежного верблюда, плотно застряв между горбами.

Верблюд знал свое дело хорошо. Он привычно взбодрился и поскакал по кругу. Дрессировщик отшлифовал номер на славу. Через десяток секунд, соскочив с трапеции, на плечах у директора восседала обезьянка и, придерживая руководящее чело одной лапой, другой посылала публике воздушные поцелуи. Довершали картину две болонки, которые прыгали через них с горба на горб.

Детвора в амфитеатре завизжала от восторга. Потеряв очки, всхлипывала от смеха строгая учительница.

Бешеный аллюр корабля пустыни удалось остановить не сразу.

— Мерзавец! — сползая с верблюда, тяжело выдохнул директор. — Уволить!

А благодарные школьники щедро забрасывали сидящего на опилках отважного джигита ромашками. Букет этих полевых цветов я подарил дяде.

— Возьми от нашего директора, — сказал я грустно. — Он довел до колик весь цирк. Но, к сожалению, не хочет стать клоуном. А я — не могу. Ты ошибся.

— Но может быть, — печально спросил дядя, — есть какой-нибудь другой способ рассмешить тысячу людей?

Репродуктор снисходительно взглянул на согбенную спину и пожалел: «Кому трудно — прекратите. Остальные: раз — два! Ноги в сторону. — Вместе! Раз — два. Раз — два! В ладоши! Хлоп-хлоп! Побыстрей!»

Затем Ипполитов бойко забежал под душ. Пустил теплую струю и, вздрагивая, сделал ее обжигающе ледяной. Растерся махровым полотенцем. Долго стоял перед зеркалом. Лысина постепенно блекла: маковый цвет переходил в обычный — перламутровый.

Завтрак готовил со вкусом, с удовольствием — времени было вдоволь. Тонко нарезал костромской сыр, бросил на сковороду, залил яйцами, насыпал лучок, потянулся за солонкой и… тут в коридоре задребезжал телефон.

— Да, — только вымолвил Ипполитов, и трубка нетерпеливым дискантом закричала:

— Да открывайте же ворота! Спите, что ли? К вам идет паровоз, — и сразу короткие гудки.

Ипполитов вернулся на кухню, выключил газ — и опять настырный звонок.

— Алло. Я насчет паровоза. Не больше четырех часов. Задержите — штраф!

Ипполитов на минуточку представил рядом, на паркете, пыхтящий паровоз, грязный, в мазуте, с огромной черной трубой, и ему сделалось жутковато.

Дальнейшие события развивались стремительно. Как снежный ком, нарастал, увеличивался круг абонентов его телефона.

— Старик! — кричал некто. — У тебя паровоз. Прошу, перебрось. Штраф за мной. Надо грузить тару — завален по горло!

— Да я, — мямлил Ипполитов.

— Брось! Говори адрес.

Ипполитов автоматически назвал.

— О’кэй! Посылаю человека с дюжиной шампанского. Наш винзавод не обеднеет.

— Алло! У вас паровоз? Не забудьте отдать табель и накладные.

— Алло! После трех прошу паровоз отправить к нам. Скипидарная, 5. Трест «Казлесцеллюлоза».

— Алло! Передайте машинисту, звонила жена, Петьку пусть сам заберет из детского сада.

— Алло! (это опять был знакомый дискант). Напоминаю, у вас осталось мало времени.

Позвонили теперь уже в парадном. Он щелкнул замком и вновь бросился к телефону.

— Алло! Можете паровоз оставить до конца дня, но с условием — смените дышловый подшипник и жаровую трубу. Или дайте нам, мы заменим.

Человек молча поставил в коридоре дюжину шампанского и, оставляя мокрые следы, исчез.

Ипполитов наконец вышел из шокового состояния.

— Девушка! Вы попали не по адресу. Я посторонний человек.

Трубка вспыхнула и буквально обожгла ухо:

— Как что-то просишь — все посторонние. А паровоз тоже не мой — государственный. Так-то.

— Алло! Это из депо. Нам сказали, что вы можете помочь жаровой трубой. Уточняем: длина шесть метров, диаметр восемьдесят девять миллиметров, сталь котельная. Хорошо бы еще кулису и болтов.

— Алло! Старик! Чего молчишь? Уже под мухой? Пойми, горю — тары доверху. Посылаю канистру розового портвейна и бидон «Солнцедара». Наш винзавод не обеднеет!

— Алло! Уточняем: кулиса — длина по оси ноль, пять десятых метра. Болты — резьба метрическая, диаметр двадцать миллиметров. ГОСТ 7581—49. И нужна еще дымовая коробка с насадкой.

— Алло! Передайте машинисту: Петьку дочь возьмет. Пусть купит дрожжи и селедку.

Ипполитов вытер пот со лба. Открыл дверь — занесли бидон «Солнцедара» и канистру розового портвейна. И вдруг вспомнил однокашника Борьку Дуркалова, процветавшего на ниве снабжения. Сам Ипполитов уже год как на пенсии, а Дуркалов и не собирался.

— Алло! Дуркалов? Ты? Боб, это я, Генка Ипполитов. Нужен дышловый подшипник и жаровая труба — диаметр восемьдесят девять миллиметров, длина шесть метров, сталь котельная. Нет, не для самолета. Не для реактора. Паровоз у меня барахлит. Откуда такое старье? Какое дали. Так, так. Значит, только Гнездюк. А ему мебель. А где ваять? Паровоз сломается — я в таре утону (Ипполитов словно впервые окинул взглядом комнату). Есть два кресла чешские, красная обивка. Четыре стула. Годится?

— Алло! Гнездюк? Ипполитов беспокоит. Дуркалов уже сказал? Ну и что? Мебель? Хоть сейчас приезжай. А ты еще болтов подсоби. ГОСТ 7581—49. Кому? Засохину? Хорошо.

— Алло! Засохин? Это Ипполитов. Подбрось болтов. Ковер? Есть ковер. Туркменский? Да ну, не знаю. Может быть. А ты еще дымовую коробку с насадкой. Беликову? Собирает сабли. Есть! Есть!

Внесли подшипник, завернутый в промасленную бумагу, и жаровую трубу. Ипполитов проверил подшипник — как будто новый. И разрешил выносить кресла.

— Алло! Беликов! Жду кулису. Сабля? Экстракласс! Именная. XIX век. Златоустовская сталь. Посуда? Бери. Полтонны гаек даешь? Давай, давай, черт с тобой.

Забрали саблю, ковер, посуду. Принесли дымовую коробку с насадкой, кулису, болты. Свалили под люстрой. Полтонны гаек заняли спальню и угол гостиной.

— Алло! Завтра паровоз будет в двенадцать. До свидания.

Дочь с внуком, жена, брат пришли почти одновременно. Они удивленно замерли в прихожей, с ужасом разглядывая квартиру.

— Кто здесь был? — наконец хриплым шепотом спросила жена.

— Паровоз! Паровоз! — ответил Ипполитов и, счастливо улыбнувшись, добавил: — Завтра придет опять.

Назначили к нам в цирк нового директора. И хотя он пришел из другой отрасли, ему у нас понравилось. Собрал он всех, примерно, через месяц и говорит:

— Присматривался я к вашему коллективу и скажу откровенно: неплохо. Подметают арену чисто. Лошадей кормят овсом, кенгуру не обижают. Льва, чего греха таить, видел — дважды ударили по уху, но тут же извинились и принесли кролика. И что касается честности — никаких претензий. Петухов, если глотает утром 200 шариков для пинг-понга, тридцать метров цветной ленты и пять филинов — то столько же возвращает вечером.

Единственно, что смущает, товарищи, — семейственность! Нехорошо! Не знаю, куда смотрел прежний руководитель. У нас, к примеру, в конторе «Откормсвиньябакалея» из-за этого двух бухгалтеров сняли. А у вас — что ни аттракцион — семья!

Три брата-акробата — Слезкины, силовой номер — сестры Мурадян, Григорий Кац с сыновьями — шпагоглотатели, канатоходцы Мурзилкины, а у Печкинса (это ко мне) не только дочери на верблюдах скачут и жена стойки на его лбу делает, но выбегают на манеж еще теща и деверь. Причем явно просматривается служебная зависимость.

— Ну какая? — робко спросил я.

— Прямая! Предположим, жена прыгает на ваше темя с верблюда, а вам приспичило чихнуть. Вот и плати больничные из кассы цирка.

Долго мы совещались между собой и никак не могли придумать, как этой проклятой семейственности избежать. Постепенно склонились к такому варианту.

Гриша Кац фиктивно удочерит моих девочек и устроит им фиктивный брак с наездником Мусиковым и коверным Фанько. Я фиктивно женюсь на сестре Мурадян, а моя жена свяжет себя фиктивными узами Гименея с канатоходцем Мурзилкнным. Один акробат Слезкин возьмет в супруги жену Каца, второй — сестру Мурадян и перейдет на ее фамилию. Третья Мурадян зарегистрируется с клоуном Оськиным. Потом…

Короче: теперь моя жена как супруга Мурзилкина, получит право стоять у меня на голове. Мои дочери как не мои дочери, а Каца, причем с разными фамилиями — Мусикова и Фанько, смогут скакать рядом. А вот теща и деверь, автоматически перейдя в лагерь Мурзилкина, портят картину.

Если тещу удочерит Оськин, а деверя усыновят три брата-акробата — все можно уладить.

Когда мы пришли со своим предложением к директору, то он не совсем нас понял. Тогда мы вычертили на семи листах ватмана схемы, кто куда переходит и как его называть. Но директор заартачился.

— Еще хуже, — вспылил он. — Обман! Это местный комитет быстро выяснит у соседей по квартире.

Наш председатель профкома Паша Кукин поклялся, что он никогда в жизни с этим не разберется. И вообще, абсолютная гарантия, что этого никогда никто понять не сможет.

— Я вам сам переделаю, — пообещал директор. — Никто не подкопается. И переделал.

Сестра Мурадян (нижняя), та, которая весит два центнера и крутит остальных пятерых сестер, переходит в наш номер. Моя жена заменит старшего Слезкина. Гриша Кац пополнит бригаду канатоходца Мурзилкина. Одна моя дочь идет к Мурадянам, а вторая к шпагоглотателям. Тещу устроили кормить тигра, а деверя держать горящий обруч, через который прыгает лев. Сноха дрессировщика пингвинов переброшена к укротителю снежных барсов, а его тетя… Прошу извинить…

…Кто, куда, как… и вообще, что случилось дальше, я рассказать толково сейчас не могу. Вчера сестра Мурадян впервые выжала у меня стойку на лбу. После этого я почему-то плохо все запоминаю.

Но брат-акробат Слезкин-младший еще живой.

Ему поручили сочинять некрологи, и он знает все подробности.

Этот худенький, аккуратненький старичок мне сразу не понравился. В ресторане, когда я рассчитывался с официантом, он не сводил глаз с моего бумажника. Затем его плешивую голову я видел везде, где пришлось побывать. И вот теперь сидит напротив в купе. Экая настырность! Притворяется совершенно равнодушным, но явно косит на мой карман. Я демонстративно вытаскиваю бумажник и прячу под подушку. Пусть видит. Куда ему, хилому старцу, против меня? Куда? Да я кашляну — он рассыплется! — успокаиваю себя, укладываясь спать.

Просыпаюсь от ужасного предчувствия. Лезу под подушку — пусто. Взгляд на его полку — пусто. В одних трусах вылетаю в коридор. Ах, он еще здесь. Бросаюсь к нему. Он роняет кошелек. Открывает дверь в ревущую тьму. И…

На станции дежурный лейтенант понял ситуацию с полуслова. Тотчас понеслись радиофицированные машины. Донесения передавались каждую минуту. Грабитель был выслежен, окружен и схвачен. Прыжок с поезда обошелся ему недешево: с многочисленными переломами, под конвоем его отправили в больницу.

Тщательно проверив бумажник, я к своему удивлению не обнаружил какой-либо пропажи. Однако преступник даже в бессознательном состоянии что-то скрывал в правом кулаке.

Медицинские ухищрения не помогали — он не разжимал правого кулака. Уговоры не действовали — он не разжимал правого кулака. Заметив меня в палате, он с нежностью посмотрел на правый кулак и прохрипел:

— Не отдам. Ни за что. Пусть тюрьма. Аутодафе. Не отдам.

Из-под белых марлевых повязок, как у зайца под снегом, торчали блеклые уши. Уши меня разжалобили.

— Ну, успокойтесь, успокойтесь. Я вас прощаю.

— Все равно не отдам, — снова прохрипел он, пошевеливая правым кулаком.

— Я вам, я вам дарю это. — Я показал на правый кулак.

— Не верю.

— Я сейчас напишу дарственную, сейчас, — заторопился я, вынимая авторучку. Он недоверчиво прочел текст дарственной, где подтверждалось, что содержимое правого кулака на веки вечные переходит в его собственность, и хмыкнул:

— А печати?

Я обегал весь город и поставил десять печатей. Пересчитав их, он спросил:

— А нотариус?

Я поехал и привез нотариуса.

— А где свидетели?