Читаем Третий выстрел онлайн бесплатно

Водитель пробурчал в микрофон какую-то тарабарщину, из которой я не поняла ни слова. Хорошо, что сидела, потому что когда автобус круто вывернул с остановки, даже мне пришлось ухватиться за поручень, если бы стояла, точно бы упала. Ехать еще долго, так что есть время разобраться в том, как и почему я оказалась понятно где: в глубокой заднице. Но все же складывалось так удачно!

Кстати, вы знаете, что такое нищета? Ни черта вы не знаете. Думаете, нищета — это грязные побирушки, сидящие на тротуарах с жалостливыми надписями на картонке? Бомжи на перекрестках, звенящие мелочью в пластиковых стаканчиках, собирая дань с сердобольных водителей? Нет, дорогие мои. Настоящая нищета начинается с того, что в какой-то момент ловишь себя на мысли: а не присоединиться ли к ним? Вложение в бизнес небольшое — пластиковый стаканчик или кусок картона, но может это поможет получить хоть какие-то деньги? Не разбогатеть, просто выжить. И эта мысль свербит и не отпускает.

Настоящая нищета начинается с твоих идиотских поступков. Например: скромная провинциальная учительница музыки приперлась в Израиль по огромной любви к малознакомому человеку, уверенная, что отправляется на Запад, и теперь ее жизнь, до того, мягко говоря, не сильно шикарная, безусловно, наладится. Перестанешь пытаться сводить концы с концами и начнешь жить по-человечески, думает влюбленная дура. И вот сейчас эта доверчивая девица сорока лет от роду трясется в автобусе из одного конца Большого Тель-Авива к противоположному, чтобы жить у какой-то старушки и заботиться о ней 24 часа семь дней в неделю. Блин, обо мне бы кто позаботился. С ивритом у меня плохо, но главное слово я знаю: «метапелет» — то есть, я. Метапелет — это женщина, ухаживающая за кем-то. На русский этот термин переводят то ли как «сиделка», то ли как «социальный работник», но и то, и другое очень не точно. Я думаю, что точнее будет «рабыня». А как иначе назвать того, чья жизнь посвящена обслуживанию другого человека? Хорошо, назовем эту завидную должность «прислуга». Тоже красиво, как говорится. Поехала в развитую страну, чтобы стать прислугой. Красота, правда же?!

Жить в Израиле, вообще-то, классно, это вам не наш Краснотурбинск. Нет пьяных, нет бандитов, вообще, похоже, уличной преступности никакой, в отличие от нашего благословенного райцентра. Никаких пустых полок в магазинах, никаких забот о пропитании, никаких бытовых проблем. Но все это — если у тебя есть деньги. А вот как раз их — то у меня и нет. Что значит «нет»? Тут многие думают, что «нет денег» — это значит, что ты не успел взять наличные из банкомата. Но скажите, как называется ситуация, когда у тебя в кармане несколько шекелей медными монетами, которые ты, краснея от стыда, высыпаешь водителю автобуса, а тот, глянув мельком точно ли там насыпано, отрывает тебе крохотный билетик? И ты с этой бумажкой в руках едешь и думаешь: что, если ничего с этой старушкой не выгорит, как обратно-то возвращаться? И куда? Опять надо будет что-то искать, придумывать, изобретать. Ладно, будем надеяться на лучшее, а там пусть будет как будет.

— Кикар а-Медина! — на этот раз довольно внятно прозвучало в динамиках, автобус тряхнуло, я вскочила, бросилась к выходу. Есть у израильских водителей манера не дожидаться пока все выйдут и резко дергать вперед, закрывая двери. А застрявшие пассажиры будут громко вопить: «Нехаг! Нехаг![1]» Тогда он — снова резко — затормозит, все, кто стоял, а не сидел, попадают, безуспешно хватаясь за поручни, и двери снова с шипением откроются. Так что всегда лучше выскочить первым. Целее будешь.

В последнее время к и так не особо приятной поездке в автобусе добавился страх за свою жизнь, причем, за жизнь в буквальном смысле: каждый день читаешь, слышишь по радио, смотришь по телевизору про теракты, автобусы часто взрываются. Хорошо, пусть это происходит не каждый день, но с такой частотой, будто каждый. Игаль объяснял, что это неизбежное следствие мирного процесса, после того, как замирились с палестинцами, и они теперь взрывают все вокруг. Логики не вижу вообще. Если заключают мир, так, наверное, не хотят больше гибели людей? Зачем взрывать-то? Чего добиваться? Но мой муженек разъяснил, что соглашение заключили с одними, а взрывают людей — другие, те, кто не хочет никакого мира между арабами и евреями. Тоже не очень понятно, но в этих делах я не разбираюсь. Ясно одно: сегодня автобус очень опасное место. Впрочем, теперь вообще все кругом опасное место. Так что теперь, не жить? На автобусах не ездить? Выхода-то нет.

Что ж, вот и приехали. Кикар а-Медина — площадь Республики в моем вольном переводе — это огромная круглая площадь в Северном Тель-Авиве. Здесь по кругу расположены модные бутики с ценами, про которые подумать страшно, не то, что на них смотреть. А по краям площади — старые дома, уродливые и неказистые, зато, пожалуй, самые дорогие в этой стране. В хорошем месте живет старушка, с которой мне предстоит работ ать, как ее? А, да, Иегудит. Не бедная бабулька. Совсем не. И теперь я, нищая прислуга, буду жить в этом роскошном месте. «Роскошное» надо бы взять в кавычки.

Нашла нужный дом. Между прочим, это совсем не тривиальная задача: в Израиле не злоупотребляют нумерацией зданий, особенно в старых районах. А тут не просто старый, тут, судя по всему — очень старый район. Все дома похожи друг на друга как две капли воды, поди-узнай, какой тебе нужен. Ладно, я девушка привычная, давно живу на этом свете, справилась. Правда, пока дошла — промокла: жара стоит несусветная, обжигающая, кофточка к спине прилипла — противно. Сейчас бы в душ, да под вентилятор… Но ничего не попишешь, надо как-то устраиваться в этой жизни. Кстати, к жаре этой привыкнуть невозможно, как у нас в Краснотурбинске невозможно привыкнуть к морозам. Только в холода можно хоть одеться тепло, а тут догола не разденешься. Хотя мне наплевать, могла бы и раздеться. Но возраст не тот уже. И фигура. Не поймут.

Нашла нужный адрес, прочитала, с трудом, правда, надпись на почтовом ящике: Иегудит-Фанни Винер. Значит, я на месте. Позвонила в домофон, услышала традиционный хриплый вопрос:

— Ми зэ?[2]

И так же традиционно ответила:

— Татьяна!

Дверь подъезда загудела, щелкнула и открылась.

В уже открытой двери квартиры на втором этаже (вообще-то он первый, но высокий, как тут говорят, «на столбах») меня ждала полная пожилая женщина лет 60–65. У израильтянок возраст толком не определишь. Видно, что не юная, а вот насколько не юная — хрен поймешь. И как-то злоба начала у меня закипать внутри: что я тут делаю? Приживалка, блин!

В мокрой от пота кофточке. Но куда деваться, кивнула:

— Шалом!

— Шалом, — откликнулась тетка, протянула мне пухлую руку:

— Михаль!

— Татьяна, — представилась я и тут же снова разозлилась: они же и так знают, как меня зовут, что я сразу лебезить начала. Могла бы просто кивнуть. Тетка провела меня в гостиную. Обычный израильский дом, заставленный по самое не могу полками с безделушками, книгами на иврите, видно, священными, судя по золотым буквам на багровых корешках. Всюду навалены какие-то подушечки, думочки, пледы и шали. Слава богу, кондиционер есть и работает. Кондиционер на иврите называется «мазган», это я быстро выучила. Спине тут же стало холодно. Не дай бог, простыну. Вот же чертов климат!

Михаль осторожно поинтересовалась:

— Ат медаберет иврит?[3]

Говорю ли я на иврите? Ну, вот что ей ответить? Да я сама не знаю, говорю или не говорю. Что-то понимаю, о чем-то догадываюсь. Пожала плечами неопределенно, сказала:

— Кцат![4]— немного, мол.

Михаль улыбнулась и неожиданно заговорила по-русски с ужасным ивритским акцентом:

— Мой русский (раскатистое гортанное «р», похожее, скорее, на «хг») очень плохой. Я его забыла. Но мама говохгит хорошо.

Ага, значит, Михаль — это старушкина дочка. Будем знакомы.

— Ты давно в стхгане?

Традиционный для Израиля вопрос. Осталось понять, что такое «давно»? Давно, чтобы понять, что приехала сюда зря, но недостаточно «давно», чтобы считать, что все в этой стране поняла и узнала. Достаточно давно, чтобы привыкнуть ко всеобщему тыканью, вместо вежливого «Татьяна Константиновна» (в прочем, кто тут способен такое выговорить). Но недостаточно давно, чтобы привыкнуть спокойно тыкать людям старше себя.

— Полгода примерно.

— О, совсем недавно, — удивилась Михаль. — Учила иврит?

Она же знает, что я не резидент страны, что никакое изучение языка мне бесплатно не положено, как не положены больничная касса и прочие льготы граждан Израиля, на которые они внимания не обращают, думая, что так и должно быть. Хорошо бы, конечно, иметь все эти льготы. Но мы с Игалем не удосужились оформить мое гражданство, или как там оно называется, так что статуса у меня никакого. Все же я непроходимая дура. Ни мужика не сохранила, ни язык не выучила, ни статус какой-никакой не приобрела. Бомжиха.

А с другой стороны, где мне было учить иврит? В магазине, в лавке зеленщика? Ну, так там я и учила. Только это не совсем тот иврит, на котором можно свободно общаться.

Я промолчала. Михаль сообразила, что допустила бестактность, махнула рукой: ничего, мол. И, чтобы загладить неловкость, предложила, кофе, воду… Чай тут, считается, пьют только больные. Я попросила воды и сразу пожалела: надо было бы кофе выпить. Утром-то я не пила, быстренько из квартиры свалила, торопилась очень, не до кофе было. А кофе утром — очень правильный напиток.

Михаль принесла стакан с водой и начала сбивчиво, но жестко, объяснять, что от меня требуется. Маме 93 года (ровесница века, подумала я, ничего себе!), ее нужно мыть каждый день и каждый день менять белье. Проверять давление утром и вечером (я еще и медсестра?), в зависимости от этого давать таблетки: вот набор при повышенном давлении, вот набор при нормальном. Таблетки от диабета. Телефон домашнего врача. Телефон скорой помощи. Телефон Михаль. Телефон ее старшего сына Томера, телефон ее младшего сына Эрана. Он — в Америке, звонить, если случится самое страшное, а просто по пустякам не беспокоить, у него там очень важная должность: главный хирург крупной клиники, а дочь подросток — кинозвезда, снялась в культовом фильме. Михаль сказала в каком, но по-английски, я не поняла.

Не давать маме острого, жареного, вообще ничего вредного, потому что полезное она не любит, а вредное ей нельзя. Это мы все так, тут ничего особенного. Куриный бульон, овощи, фрукты — немного, чтобы сахар не подскочил. Влажная уборка каждый день.

И — тут Михаль понизила голос — никаких сигарет и никакого вина.

— Ты куришь? — с ужасом поинтересовалась она и облегченно выдохнула, когда я сказала, что нет.

— Пьешь? Говорят, все русские много пьют.

Тут я хотела конкретно психануть и сообщить, что я конченый алкоголик, сама бухать буду и мать ее спою, но сдержалась. Мне ж где-то жить надо. И что-то есть надо. И вообще деньги нужны. Без них мне обратно не улететь, хотя горел бы он огнем этот Краснотурбинск, но тут-то мне что делать? Поработаю какое-то время, скоплю денег и улечу к чертовой матери. Не совсем к чертовой матери, а в Москву, к дочери, но это примерно одно и то же. Да, по Катьке я соскучилась, хотя этой шлендре мать нужна как зайцу стоп-сигнал. Но мне-то она нужна, дочь все-таки. Хоть и непутевая.

— Маме нельзя алкоголь (с ударением на первый слог), — произнесла Михаль. — А она это дело любит, так что смотри. Будет сильно просить — бокал красного вина, не больше, ни в коем случае! И никакого крепкого!

Я кивнула. Что тут не понять? Держат родственники старушку в черном теле. Печальная история вне зависимости от общественного строя и социального положения.

— Каждое одно число (это значит, «первое число каждого месяца» — поняла я) мы платим тебе… — И тут она назвала такую сумму, что я чуть не охнула. Ничего себе! Если не тратиться на жилье, то вполне можно за полгодика сколотить неплохой капитальчик и, наконец, вернуться домой. Главное, за бабулей хорошо смотреть, чтобы она эти полгодика протянула. Фу, Тань, какая ты циничная! Дай ей бог здоровья, моей благодетельнице!

— И, естественно, на домашние расходы тебе будем выдавать деньги, только ты храни чеки — магазин, хашмаль[5], газ, вода, арнона[6]…

Ну ясен пень, коммуналку они будут проверять, не дай бог я лишний шекель стырю у них, прям разорятся! Но, с другой стороны, они правы, чего уж там. Они меня не знают, вдруг и правда воровка. Хотя что тут красть? Фотографию женщины в незнакомой военной форме и беретке?

— Это мама! — Михаль перехватила мой взгляд. — Она воевала во второй мировой.

Ничего себе! А старушка-то, у нас боевая! «Участник войны», как у нас их называют, ветеран. Достойно уважения. Я присмотрелась к фотографии. Погоны, колодки орденские, ну, я в них не разбираюсь, тем более в иностранных. Непростая у меня подопечная, ох, не простая!

— И знаешь, Татяна (ага, вот так местные мое имя выговаривают, куда там еще Константиновна!), самое главное — ты с мамой разговаривай. Ей очень надо, чтобы с ней говорили.

— Это понятно, — кивнула я. — Старики все любят поговорить, им нужно, чтобы их кто-то слушал, тут у меня проблем нет, я и сама разговорчивая, и слушать всякие истории люблю.

Михаль неожиданно усмехнулась, лицо ее растянулось в улыбке как у артиста Леонова.

— Мама любит поговорить. И иногда говорит то, чего не было… Мефант э зет…

«Фантазирует», поняла я ее. Ну тоже объяснимо. Это нормально. Старики они такие.

— Пойдем, я покажу тебе твою комнату…