Читаем Третья жизнь онлайн бесплатно

Весной 1941 года, за несколько недель до начала войны, на экраны кинотеатров вышел новый кинофильм о молодой учительнице и ее учениках, о любви, дружбе, о поисках места в жизни. Он быстро завоевал симпатии зрителей, тем более что снимались в фильме такие популярные актеры, как Валентина Серова и Михаил Астангов. Назывался кинофильм «Весенний поток», автором сценария был писатель Юрий Слёзкин, для которого эта работа стала важным этапом в творческой жизни, ибо теперь, казалось ему, долгие годы материальных тягот и критического шельмования остались позади. Юрий Слёзкин обретал прочное место в советском искусстве.

Окрыленный успехом, полный новых творческих замыслов, Слёзкин отправляется в Воронежскую область, в Задонск, где так хорошо, удачно работалось в предыдущие лета…

В самый страшный для Москвы день, 16 октября 1941 года Слёзкин с женой на попутной полуторке въехал в охваченный паникой город. В крыше его дома зияла дыра от бомбового попадания, комната уцелела чудом, на полу, на письменном столе лежали груды рухнувших обломков кирпича и штукатурки.

Чуть больше полугода спустя, 15 июня 1942 года, Слёзкин напишет: «Враг слизывает постепенно места, по которым пролегал мой жизненный путь. Давно уже потеряна Вильна, Гродненская губерния (где были Мелешки), Двинск, Режицкий уезд, где Стружаны, Полоцк, Витебск, Илово и Улла… Все детство сгинуло не только во времени, но и в пространстве — ничего от него не осталось, ничего, что могло бы напомнить о нем… За детством — юность, молодость — Петербург, ныне Ленинград, растерзан, разгромлен, опустошен (там жила еще тетя Вера и ее дочь Нина с мужем — они, конечно, погибли от голода). И, наконец, места отдыха и работы последних лет — от них тоже ничего не осталось: Чернигов, Новгород-Северск, Короп, Кролевец, Середа-Буда и самый близкий, Задонск, может быть, сейчас пылает…

Судьба моя так сложилась, что все позади исчезает навеки — люди, дела, следы ног… Это, конечно, не только мое личное горе, это горе целого поколения, но у меня оно особенно разительно, подчеркнуто, как в литературе. Ни одной идущей от младых дней нити, которая не была бы оборвана. Оборваны родственные связи, многократно обрывались, чтобы никогда не возобновляться, связи дружеские, деловые… Заново строилась не однажды семейная жизнь, заново обживались места („постоянное место жительства“), заново, что всего труднее, не однажды приходилось начинать свой литературный путь, несмотря на то, что никогда не изменял ему… И теперь опять, на склоне дней, когда силы гаснут (их с лихвой хватило бы на продолжение), я у обрыва… и что там впереди, никто не скажет. А ведь перед самой войной мне в который раз удалось подняться, „завязать узелок“ — „Весенним потоком“ для дальнейшего ровного, безболезненного движения. Нет — снова оборванная нить. ‹…›

Вот история жизни человека, которого нельзя себе представить живущим в девятнадцатом веке. Моему деду, моему отцу, всем их современникам дана была от младенчества крепкая нить, и даже самым строптивым и непостоянным из них не удавалось ее оборвать до последнего часа жизни. Значит, дело тут не в человеке, не во мне, а во времени, во взаимодействии характера и эпохи. Причем надо заметить, человек моего поколения не утратил любви к постоянству, что особенно трагично…» [1]

Горестные эти размышления Слёзкин записал в дневнике, когда ему было 56 лет. И то, что он дожил до этого возраста и его почти обошла стороной тюрьма и ссылка,— одна из случайностей судьбы, которыми богата наша послереволюционная история, ибо происхождение писателя и родственные связи явно не сулили ему ничего хорошего в стране победившего пролетариата, где дворянские корни вызывали подозрение и недоверие, а наличие родственников в штате императорского двора и среди высших чинов министерства внутренних дел и вовсе грозило стать одним из пунктов обвинительного заключения. Но об этих своих родственных связях писатель предпочитал не распространяться, и, например, портрет его тетушки, фрейлины ее императорского величества, писанный Л. О. Пастернаком, сохранялся у него лишь потому, что принадлежал кисти знаменитого художника…

Родился Юрий Львович Слёзкин 27 ноября (9 декабря) 1885 года в семье потомственного военного, дослужившегося до чина генерал-лейтенанта. Как писал он в одной из автобиографий, Слёзкины ведут свой род от Михаила Слёзки, западнорусского типографа, который в XVII веке напечатал Библию на украинском языке, за что был проклят архиепископом Петром Могилой. Михаилу Слёзке пришлось бежать из Львова со своими двумя сыновьями в Запорожье. От старшего из сыновей и пошли предки писателя. «Все они из поколения в поколение, от времен Запорожской Сечи, были военными и участниками многих войн и походов. Мой отец — участник Турецкой кампании 1877 г.»,— пишет Ю. Слёзкин.

Лев Михайлович Слёзкин оставил интересные воспоминания о боях на Шипке, но, к сожалению, они не сохранились.

Отец Слёзкина увлекался музыкой, писал романсы, играл в любительских спектаклях, рисовал. Ему принадлежит драма «Проблески счастья», шедшая некоторое время на сцене.

Художественные традиции тоже передавались из поколения в поколение, так как со стороны бабки по отцовской линии Юрий Слёзкин был в родстве с некогда популярным писателем, автором многих пьес и романов, Василием Александровичем Вонлярлярским (некоторые современники ставили его выше Н. В. Гоголя) и известным поэтом Д. В. Веневитиновым. Со стороны матери Юрий Слёзкин находился в свойстве с Львом Толстым.

Немудрено, что в семье живы были литературно-театральные интересы.

«В мои школьные годы,— пишет Ю. Слёзкин,— у нас в доме бывали частыми гостями приезжавшие в Вильну на гастроли знаменитости — друг детства отца моего тенор Н. Фигнер, итальянский баритон Баттистини, французский комик Коклэн, М. Г. Савина, В. Ф. Комиссаржевская и многие другие. Отец тогда был почетным попечителем виленских театров, я не пропускал ни одного спектакля и у себя в детской соорудил собственную сцену и разыгрывал с приятелями трагедии собственного сочинения».

Ранние годы жизни Слёзкин провел с матерью во Франции, и первой прочитанной самостоятельно книгой был французский букварь. Но первой любовью все же стала русская литература, с которой он познакомился уже на родине.

В возрасте 8 лет Слёзкин начинает писать стихи, в 15 — переходит на прозу, с 16 лет печатается под псевдонимом Юрий Иловский (по названию имения Илово, купленного отцом в Витебской губернии) в местной газете «Виленский вестник» и в «Петербургском листке».

Раннему развитию будущего писателя много способствовал отец, на попечении которого остался мальчик после развода родителей в 1894 году. Впоследствии, 10 февраля 1932 года, Юрий Слёзкин, осмысливая свой творческий путь, запишет в дневнике: «А читатель у меня был ревностный и влюбленный — мой отец. Он тщательно собирал все мои писульки, складывал, переплетал и даже собственноручно иллюстрировал… Его безграничной любви и чуткости обязан я развитием своего таланта и вместе с тем — не будь ему это укором — своим слишком скороспелым зацветанием, избалованностью и излишней верой в интуицию.

Он — отец мой — устранял на моем пути препятствия, а только лишь преодоление препятствий научает нас серьезности, труду и закаляет талант.

Итак, первое десятилетие — с 1892 года по 1902 год — ребячье чириканье, проба голоса, только потому что голос имеется и светит солнце, это десятилетие не в счет, оно могло бы привести меня, случись иные обстоятельства, на любое поприще, оно не определяет нить развития. В те годы еще более, чем стихи, забавляла меня игра в куклы и игра в войну… А однако из меня не вышел ни хороший отец, ни хороший военный… В те годы, к 1902-му, увлекался я еще живописью и лицедейством — не стал я ни живописцем, ни актером… С 1902 года определилась, выкристаллизовалась во мне одна страсть, одна склонность, постепенно подчинившая себе все чувства, пользующая их себе на потребу,— писательство. С 1902 года что бы я ни делал, каким бы вздором ни занимался, куда бы ни уносился фантазией, кем бы и чем бы ни увлекался — все невольно подчинялось творчеству, все как бы становилось литературной канвой, фабулой…»

Последнее самонаблюдение весьма точно и характерно для писателя, смысл жизни которого — создание литературных произведений.

В 1905 году, в горячие дни первой русской революции, Слёзкин поступает в Петербургский университет. Молодой провинциал оказывается в бурлящей студенческой среде, сближается с радикально настроенной молодежью.

Слёзкин организует литературный кружок «Грядущий день» и является одним из редакторов студенческого альманаха под тем же названием. В альманахе в конце 1906 года была напечатана первая повесть начинающего литератора — о погромах и революции — «В волнах прибоя». Альманах был конфискован, а Ю. Слёзкин осужден по 129-й статье Уложения о наказаниях за призыв к бунту и оскорбление войск к году заключения в крепости.

Первая повесть показывала стремление автора откликнуться на важные общественные события, подать свой голос в защиту человеческих прав, человеческого достоинства. И отсюда его попытка сделать героями революционеров. Именно в них он видел творцов будущего справедливого общества. Однако повесть была несовершенна. Юрий Слёзкин слабо представлял себе и революционеров, и ту среду, в которой они действовали. Позже, в 1932 году, Слёзкин запишет в дневнике: «…Эта моя повесть — целиком выдуманная (и крайне беспомощно), начиная от действующих лиц (которых я не знал) и кончая резонерской частью» [2].

Автор статьи о Слёзкине в энциклопедии «Русские писатели» Т. Исмагулова почему-то решила, что резкий отзыв А. Блока о повести стал «одной из причин отказа Слёзкина от остросоциальных сюжетов» [3]. К сожалению, абсолютное большинство советских и постсоветских литературоведов либо вовсе не читали Слёзкина, либо, подобно М. Чудаковой и Л. Яновской, пользовались сведениями из вторых, третьих рук и т. п. В действительности, почти каждое произведение Слёзкина отмечено пристальным взглядом в противоречия современного ему общества.

Эпоха реакции несомненно затормозила развитие писателя. Его бунтарские настроения угасли, но страсть к литературе не была подавлена. В 1909 году Слёзкин организует кружок «Богема», где на собраниях начинающие писатели и поэты читали и обсуждали свои произведения. Юрий Слёзкин выработал и теоретическую платформу кружка — кредо, основные пункты которого свидетельствовали о намерении молодых людей идти по пути реалистического искусства. Вот несколько пунктов этого кредо:

«Претворять действительность в фантазию, а фантазию казать действительностью — вот задача искусства.

Произведения искусства питаются кровью жизни, как цветы соками земли. Цветы необычны в красоте своей и манят новыми возможностями, храня корни свои в земле — искусство создает новое и прекрасное, превзойдя жизнь, но не отрываясь от нее.

Художественное произведение, являясь созданием индивидуальной личности, безусловно должно носить на себе особую печать этой личности. Жизнь дает искусству свое общее что, а творец свое индивидуальное как. Произведение искусства без общего что — теряет свою убедительность, без индивидуального как — перестает быть произведением искусства.

Искусство никогда не останавливается в своем движении, всегда ищет новые формы для своего выявления; художник-творец, остановившийся в своих исканиях,— теряет связь с истинным искусством» [4].

Следуя провозглашенным принципам, Слёзкин в течение десяти предреволюционных лет пишет множество рассказов, в которых фрагменты реальной жизни фантазией автора сплетены в причудливые сочетания. Головокружительные страсти, пистолеты, самоубийства, убийства из-за ревности весьма часто переполняют страницы его книг. Писатель не боится быть необычным, неожиданным, не боится шокировать обывателя. По поводу рассказа «Марево» некий критик заметил, что в нем «Слёзкин переарцыбашил самого Арцыбашева».

На раннем этапе творчества Юрия Слёзкина увлекала сама возможность создавать картины, характеры, сталкивать их резко друг с другом, находить необыкновенное, новые сюжетные повороты.

Михаил Булгаков, посвятивший творчеству писателя статью «Юрий Слёзкин (Силуэт)» (см.: Сполохи (Берлин). 1922. № 12), отмечал, что этот писатель — замечательный фабулист, увлекающий читателя своей выдумкой. В общем данное высказывание верно. Но главное все же — умение Слёзкина вести повествование, строить взаимоотношения героев своих и раскрывать их характеры так, что каждая строчка, каждая фраза дышит новизной.

Одним из первых учителей своих писатель считал Чехова. Но испытал на себе влияние и других великих предшественников. «В 1911 году весной,— вспоминает Слёзкин,— я начал писать в Илове „Помещика Галдина“, первый свой роман о живых людях, действующих тут рядом со мной… Пушкин в прозе, Мопассан — в них я видел учителей и старших братьев» [5].

Выработке писательского мастерства, техники немало способствовал М. Арцыбашев. Его редакторские советы — быть лаконичным, искренним, уделять больше внимания изучению жизни, избегать широковещательных деклараций и пустозвонных фраз, стремиться к психологическому анализу явлений, которые берутся сюжетом,— Юрий Слёзкин учитывал, впитывал.

В любом случае рост литератора от произведения к произведению несомненен.

По окончании университета Слёзкин совершает большое путешествие в Европу, посещает места, где бывал в детские годы. Общительный, легко сходящийся с людьми, увлекающийся, Юрий Слёзкин знакомится со многими французскими писателями, поэтами, художниками. Огромное впечатление, которое сохранилось на всю жизнь, оставила беседа с Роденом, чью мастерскую Слёзкин посетил в 1912 году.

Вернувшись на родину, Юрий Слёзкин один за другим выпускает сборники рассказов. Появившийся в 1912 году на страницах журнала «Русская мысль» роман «Помещик Галдин», а в 1914 году в этом же журнале роман «Ольга Орг» делают имя Слёзкина широко популярным. «Ольга Орг» за короткий период выдержала до десятка изданий и была экранизирована.

«Этот роман и стал как бы вершиной, определяющей меня как писателя в это десятилетие,— писал позже Слёзкин в дневнике.— Несмотря на многие недостатки,— продолжал писатель,— он сыграл в то время значительную роль, оказался не только явлением художественного, но и общественного порядка» [6].

Роман действительно стал общественным явлением. Его обсуждали, по нему велись дискуссии, его перевели на немецкий, итальянский, польский, чешский, финский, шведский языки.