Читаем Треснутая трубка онлайн бесплатно

Одно из сообщений Московского радио, прозвучавшее в эфире в первые дни после суровой зимы 197… года, всполошило весь мир. Чуть позже Академия наук СССР созвала для советских и зарубежных журналистов специальную пресс-конференцию. А на другое утро почти все газеты земного шара вышли с фотографиями биофилолога Виталия Синичкина и его друзей — дельфинов.

На самых видных местах броские заголовочные шрифты газет провозглашали:

«Ученый беседует с дельфином». («Советская Россия»).

«Коммунисты собираются захватить в свои руки мировой океан. Их дельфины готовы уже сегодня окружить американский континент». («Уоллстрит джорнэл», Нью-Йорк).

«Дельфины нашего земляка знакомятся с летчиками-космонавтами». («Волжское знамя», Чебоксары).

«Когда же англичане начнут понимать дельфинов?» («Дейли телеграф», Лондон).

«Виталий Синичкин со своими дельфинами прибыл в наш город. Молодой биофилолог интересуется затонувшим фашистским кораблем, на котором были архивные документы гестапо». («Вечерняя Одесса»).

«Пусть народы всех стран узнают тайны минувшей войны». («Народна трибуна», София).

«Могут ли дельфины обитать в Суре?» («Путь победы», Ядрин).

— Меня никто не спрашивал?

— Нет.

Осторожно перешагнув через магнитную ленту, разложенную на полу молодой лаборанткой, биофилолог Виталий Синичкин направился во внутреннюю комнату. Там он подошел к одному из трех окон, выходящих в уютненький садик перед домом, и широко распахнул его. В комнату хлынула волна пьянящих запахов лета, сквозь ветви деревьев снизу донесся ласковый шум моря, тихо плескавшегося под горой.

Синичкин нагнул к себе ветку черешни и, о чем-то задумавшись, тут же отпустил ее обратно. Он смотрел в сторону моря, но мысли его были заняты иным. Через какое-то время, будто вспомнив о чем-то неотложном, он быстро подошел к письменному столу, достал из ящика объемистую папку, вынул из нее голубой конверт и устроился поудобнее в кресле. Развернув сложенный вчетверо лист, Виталий пробежал глазами по размашистым строчкам.

Приписку в конце письма — «Рыбаков особенно удивила ваша фамилия на серебряном портсигаре» — биофилолог прочел несколько раз.

Синичкин взглянул на часы — было двадцать минут десятого. Какое-то мгновенье он сидел неподвижно, не отрывая взгляда от письма, и механически постукивал тупым концом карандаша по поверхности стола. Затем поднял телефонную трубку и попросил соединить его с райкомом профсоюза рыбаков. Ему ответили, что совещание начнется в одиннадцать. Работник райкома, с которым он разговаривал, оказывается, хорошо знает Самеда Эксузьяна, но катер из совхоза «Ереван» еще не прибыл.

Синичкин плеснул из графина немного холодной воды на ладонь и провел влажной рукой по лбу. Минувшую ночь он совсем не спал и утро встретил с тяжелой, уставшей головой. До завтрака искупался в море, но не помогло и это — боль в висках не проходила. Да и дело осталось не законченным. Если постараться, он сможет, конечно, завершить его сегодня днем и к вечеру выехать в далекое родное село на берегу Суры.

Но успеет ли?.. Телеграмма, которую ему принесли вчера, звала спешно собираться в Вагаш…

Может, и не стоило ему дожидаться встречи с Эксузьяном? Аспиранты уже проинструктированы и детально знают, какую работу проводить с дельфинами, пока он будет в отъезде. Не напрасно ли вернул он билет в кассу?.. Ведь фамилия на портсигаре, если рассуждать серьезно, ничего не значит. Мало ли среди матросов Черноморского флота или рыбаков может быть Синичкиных! Да и какой-нибудь курящий курортник мог уронить этот портсигар на берегу.

Синичкин… Синичкин… Биофилолог несколько раз подряд, чисто механически, вывел на листе бумаги свою фамилию. Подобранный рыбаками портсигар, разумеется, не мог принадлежать Виталию — ему хотя и перевалило за тридцать, но он почти не курил, только изредка в компании с друзьями втягивал в себя табачный дым. Но в душе у него искрилась пусть маленькая, но надежда: не таит ли этот портсигар хоть какую-либо весточку о его пропавшем без вести отце? Ведь накануне нападения фашистской Германии на Советский Союз офицер Военно-Морского Флота Сергей Петрович Синичкин как раз охранял рубежи Родины на Черном море. Куда только не обращался Виталий с запросами — все было тщетно; вера его, что когда-нибудь он все-таки сумеет обнаружить след отца, стала иссякать. И вот вдруг — серебряный портсигар…

Золотистые щупальцы-лучи ослепительно оранжевого солнца, поднявшегося уже высоко над морем, пробившись сквозь листву деревьев, заиграли на отполированной поверхности стола. Похоже, день и сегодня выдастся знойный, печет уже с утра. Под окном, на цветах, жужжали пчелы. От бассейна доносился визгливый говор проснувшихся дельфинов.

В дверях показалась кудрявая головка лаборантки Рены.

— К вам, Виталий Сергеевич, из совхоза…

Синичкин, пожимая мускулистую руку рыбака, попросил его пройти к столу и указал на кресло. Но прежде чем сесть, Самед Эксузьян положил перед Виталием портсигар.

— Вещица, видать, долго лежала в море, пока течением не вынесло ее на берег, — проговорил рыбак с легким кавказским акцентом.

Синичкин почувствовал на себе пристальный взгляд Эксузьяна и, сдерживая внутреннее волнение, начал рассматривать портсигар. Он и в самом деле был из серебра, на потемневшей его крышке виднелись какие-то непонятные, вероятно, нацарапанные острием ножа, знаки. Но никакой фамилии на поверхности портсигара Синичкин не обнаружил.

Виталий нажал на пружину портсигара, и тот бесшумно раскрылся. Затаив дыхание, Синичкин впился глазами в надпись на внутренней стороне крышки. Она, вероятно, была сделана старым немецким гравером: слова выведены не латинскими, а крупными каллиграфическими буквами готического шрифта.

— Штуку эту ее хозяин, видимо, получил в подарок на день рождения, — сказал Эксузьян и, словно в чем-то оправдываясь, добавил: — Мы ее в совхозе учителю немецкого языка показывали…

— Пожалуй, так, — кивнул Виталий. — Портсигар подарен какому-то механику.

— Который работал на фашистов… — уточнил рыбак.

— Если верить надписи, его хозяин и в самом деле был механиком на одном из немецких кораблей или катеров, — согласился Синичкин, подумав, что ему незачем что-то скрывать от этого большеглазого молодого армянина. — Я очень благодарен вам, Самед, что показали мне свою находку. Вчера мне нужно было срочно вылететь на родину, но тут подоспело ваше письмо, и я на два дня отложил поездку.

— Виталий Сергеевич, ведь ваш отец…

— Догадываюсь, что вы хотите сказать… Да, он служил на Черноморском флоте и в 1942 году пропал без вести. Когда вы написали, что найден портсигар какого-то Синичкина, у меня возникла надежда: а вдруг узнаю что-то об отце?.. К сожалению, она не оправдалась. Моего отца звали не Готлибом, а Сергеем, и механиком он никогда не был. К тому же, как можно поверить, чтобы советский офицер, с первых дней войны проявивший доблесть и отвагу, за что он награжден был орденом, согласился бы пойти в услужение фашистам?..

От последних слов Синичкина лицо Эксузьяна покрылось румянцем.

— Простите, Виталий Сергеевич, я… я не хотел вас расстраивать, — смущенно пробормотал он. — Мне нужно было рассказать вам… Если позволите…

Синичкин лишь теперь заметил, что Самед чем-то подавлен. Эксузьян хотел возобновить неловко прервавшийся разговор, но не мог найти нужных слов и, чтобы как-то преодолеть скованность, вынул из кармана платок и начал вытирать вспотевший лоб.

— Говорите, говорите, Самед, — подбодрил его биофилолог. — Так о чем вы собирались поведать мне?

— Мой отец, Вургун Эксузьян, после войны вернулся домой с сильно расшатанным здоровьем и много лет проболел. Он был в числе защитников Одессы. Перед уходом наших моряков из города его тяжело ранило. Прятала отца одна пожилая женщина. Потом он связался с партизанами, с их помощью устроился работать в порту, чтобы легче было выводить из строя немецкие катера… Ну, одним словом, отец часто вспоминал механика Синичкина… Говорил, что он спас его, когда группу подпольщиков схватили фашисты, от верной смерти.

— Каким же образом?

— После ареста их бросили в тюрьму и несколько дней пытали. А однажды вечером гестаповцы отобрали десять человек и, посадив на катер, вывезли в море. Допрос продолжался и там. Фашисты грозились утопить арестованных в море, если они не скажут, где укрываются партизаны. Но из патриотов не струсил ни один. От девяти арестованных гестаповцы не добились ни слова, а десятый плюнул офицеру в лицо. Тогда по приказу разъяренного фашиста солдаты поволокли его на палубу и прикончили из пистолетов.

Умолкнув, Эксузьян вновь вытер чистым платком лицо и, отпив из стакана глоток воды, стал рассказывать дальше.

— Для остальных арестованных, которые были заперты в темной каюте рядом с машинным отделением, неожиданно пришло избавление. Вдруг распахнулась дверь каюты, и все услышали голос механика катера: «Товарищи, бегите! Прыгайте в море и плывите к берегу!» Когда отец ринулся к двери, он едва не споткнулся о труп гестаповца: механик каким-то чудом сумел бесшумно прикончить обоих часовых.

— И кто был тот механик?

— О нем отец узнал только потом. До берега он добрался благополучно. Оказывается, спас их от смерти механик немецкого катера Готлиб Синичкин. Но сам он погиб: когда отец плыл к берегу, он слышал звуки выстрелов, а потом катер взлетел в воздух… Тот механик, говорил отец, был, вероятно, советским разведчиком или бойцом подпольной антифашистской группы.

Помолчав секунду, рыбак как-то по-детски доверчиво и сердечно посмотрел Синичкину в глаза.

— Я понятно рассказываю?

Синичкин, догадываясь, что Самед собирается заговорить теперь о главном, утвердительно кивнул головой.

— Я очень хорошо запомнил день, когда отец в газетах прочел, как вы изучаете язык дельфинов. Он был сильно взволнован, а ваша фотокарточка в газете просто потрясла его. «Самед! — позвал он меня, показав жестом, чтобы я присел к нему на кровать. А в глазах у самого радостные искорки, словно и не больной он вовсе. — Ты знаешь, знаешь, кто этот молодой ученый, который учит дельфинов людскому говору? Этот человек точь-в-точь похож на того Синичкина, что вытащил нас тогда из ада!» Мне трудно было сразу поверить в это, я говорил отцу, что он, может быть, толком и не запомнил своего спасителя, но отец, не отрывая взгляда от снимка в газете, твердил свое: «Зачем ты говоришь такое? Я его запомнил на всю жизнь! Провалиться мне в пучину, коль это не сын или близкий родственник механика с немецкого катера». Прочитав газетный очерк, я и сам подумал, что Готлиб Синичкин и в самом деле может быть вашим родственником.

— Но ведь отец мой был в семье единственным сыном, — задумчиво проговорил Виталий, удивленный услышанным от рыбака.

— Все-таки скажите: вы лицом похожи на отца?

— Дома сохранилась только одна его фотография. Судя по ней, мне кажется, сходство в какой-то мере есть… Бабушка же, когда я во время отпуска приезжаю к ней в деревню, обычно уверяет, что я копия отца.

— Вот, вот! — оживился Самед. — И я так думаю. Прямо вылитый отец!

— А ваш отец и сейчас живет в совхозе?

По лицу Самеда вновь пробежала тусклая тень.

— Скончался он, похоронили два месяца назад. Пытали ведь их фашисты на допросах, словно звери, потому и ушел из жизни раньше времени… Все собирался послать вам письмо, да не успел. А мне написать вам, казалось, вроде неловко. Потом вдруг эта случайная находка — портсигар. Опять вспомнились рассказы отца. И не вытерпел, написал.

— Странно, — сказал Синичкин. — С каких пор мы пытаемся хоть что-нибудь разузнать об отце, но кроме того, что он пропал без вести, ничего не удается выяснить. А теперь вот… сразу столько всего… Но… если Готлиб Синичкин действительно мой отец, то как очутился он на немецком катере?

— Может, он и в самом деле был нашим разведчиком…

— Ах, если бы я успел повидаться с вашим отцом… Постойте, постойте, возможно, жив еще кто-нибудь из тех, кто вместе с ним был на катере?

— Четверых они пристрелили, еще один умер от ран уже в партизанском госпитале. Трое из оставшихся в живых после освобождения города ушли с нашими войсками на Запад. С одним из них отец встретился после войны. Я слышал, что приехал он к нам в совхоз из Одессы, но имени и фамилии его не запомнил.

Встав из-за стола, Синичкин неторопливо прошелся по комнате. Самед Эксузьян, повертев в руках портсигар, вновь протянул его биофилологу.

— Виталий Сергеевич, вы еще не посмотрели, что там внутри.

— На вещичку в тонкой пленочке?

— Да, да. Взгляните на нее.

Синичкин начал разворачивать пленочный сверток, и из него вдруг выпало и покатилось по паркету небольшое кольцо. Виталий тут же поднял его и, положив на ладонь, застыл на месте. Кольцо, в которое впился глазами, он явно когда-то видел. У Синичкина даже мелькнула догадка: не на руке ли матери, давным-давно, в детстве?

От напряжения у Виталия на лбу появились тонкие морщинки. Он пытался представить рядом с матерью отца, но воспоминания о нем были какие-то безжизненные, расплывчатые, как полузабытый сон.

— Самед, — тихо промолвил Виталий, приблизившись к рыбаку. — В июне сорок первого, когда мы с матерью расстались с отцом, я был крохотным младенцем…

— Понимаю…

— И все-таки… Сходство моей фотографии с Готлибом Синичкиным, да еще это колечко… Чудится мне какая-то связь между ними.

— Вот, вот…

— Завтра я выезжаю к бабушке, которая вырастила меня. Поэтому хочу попросить у вас на время этот портсигар и колечко…

— Я же, Виталий Сергеевич, затем и приехал, чтобы совсем отдать их вам.

— Благодарю, Самед. Попробую показать их бабушке. Она, конечно, должна помнить, было ли у отца такое кольцо.