Читаем Тренировочный День 19 онлайн бесплатно

Глава 1

Глава 1

Спортивный комплекс Трамвайно-Троллейбусного Управления г. Ленинград

гостевая раздевалка.

Топ-топ. Хлоп. Топ-топ. Хлоп. И сверху — три слога, точно по ударам. ТЭ-ТЭ-У! ТЭ-ТЭ-У! ТЭ-ТЭ-У! Через бетонные стены, через перегородки, через трубы, да так что кажется потолок ходуном ходит.

— Что-то знакомое… — хмурится Айгуля Салчакова, поднимая вверх голову и прислушиваясь. Морщится от мигающего света неисправной лампочки, прикрывает глаза ладонью. — Знакомая мелодия…

— Тэ-тэ-у… классная кричалка. — отзывается Алена Маслова, стягивая с себя мастерку. — Фух, ну и жарища тут, я уже вся спарилась. Наташка, посмотри, там батарею убавить может, а? Понятно, что ноябрь на дворе, но так топить… они ж дают стране угля за целый угольный разрез…

— А… тут нету крана. Заварен. — заглядывает под окно Наташа Маркова и лезет туда рукой. — Ай! Обожглась! Батареи — раскалены как в домнах Магнитки, куда так топят…

— Может окно открыть? — предлагает Маша Волокитина и встает на цыпочки, дотягиваясь до окошка вверху. — Дай-ка я… а, черт. Тут все закрашено к такой-то матери…

Топ-топ. Хлоп. Топ-топ. Хлоп.

— Нет, правда, знакомый ритм. — Айгуля стягивает с себя мастерку. — Какая жарища, еще и лампочка эта мигает наверху. Неуютная раздевалка у ТТУшников…

— В первый раз? — хмыкает из угла Арина Железнова. — Напомнить, как в Ташкенте было? Гостевые всегда неудобные…

— Нет, ну да конечно… но чтобы вот так… это не раздевалка, а тюрьма Синг-Синг прямо. В таких полпотовцы коммунистов держали. — отзывается Айгуля, промокая полотенцем себе подмышки. — Я еще и играть не начала, а уже вся мокрая… чисто парилка.

— Так. — повышает голос Маша Волокитина. — Держим себя в руках и… Валя, дверь открой. Наружную, да пошире.

— А если мы тут полуголые будем?

— Плевать. Кто на Транссибе ваших сисек еще не видел? Лучше быть полуголыми чем ходить как вареные раки. Заканчиваем переодеваться побыстрей и идем на площадку, там хоть свежего воздуха хапнем.

— Опять про нашу команду слухи пойдут что мы извращенки и эксгибиционистки…

— Крыса!

— Ай!

— КРЫЫСААА!!! АААААА!!!

— Валька! Да отпусти ты меня! Валя, раздавишь! Слезь с меня… гфффхххтт… слезай, раздавишь…

— Да все, уже все, ее вон Лилька поймала!

— Лилька! Фу, какая гадость! Выкинь сейчас же!

— Ничего не гадость, вы поглядите какая прелесть!

— ЛИЛЬКА!

— ВАЛЯ! СЛЕЗЬ С МЕНЯ!

— Кто бы знал, что Валькирия наша крыс боится….

— Валя, в самом деле, отпусти уже Гульку, она позеленела вся…

— … Федосеева, ты весишь целую тонну, как ты туда забралась? Так крыс боишься? Ты же вон как орков в бою раскидывала…

— Ой, заткнитесь. Бергштейн, держи это чудовище подальше от меня, а то я за себя не ручаюсь…

Топ-топ. Хлоп. Топ-топ. Хлоп.

— Свежим воздухом потянуло от двери… нет, в самом деле кто так топит? Лилька, у тебя что, спортивного бюстгальтера нету?

— Потеряла. Или забыла. И вообще, она у нее маленькая…

— Все равно надо носить — для приличия.

— Тесно, жарко, лампочка эта моргает, еще и крысы тут… она точно одна была?

— КРЫСА! ЕЩЕ ОДНА!

— ААААААА!!!

— ВАЛЬКА! ДА ОТПУСТИ ТЫ МЕНЯ!!

— Ха-ха-ха!

— ГДЕ⁈

— Да пошутила я! Видела бы ты свое лицо, Валь!

— Маслова, я тебя убью сейчас!

— Ай! Мария Владимировна, а Федосеева меня убивает!

— Господи, какой бардак… — вздыхает Маша, выпрямляется и повышает голос. — А ну, заткнулись, курицы! Кто переоделся — бегом на выход, нечего тут париться! Лилька, оставь ты эту несчастную крысу в покое!

— Она ее кормит! Мария Владимировна! Нельзя ее отпускать! Если ее сейчас отпустить, то крыса побежит и всем своим расскажет, что тут кормят и со всего здания прибегут! А то и со всего района! Тысячи! Сотни тысяч! А вдруг они чуму переносят⁉

— Крысы разговаривать не умеют, Железнова, уймись уже.

— Давайте ей имя дадим! Лариска-крыска! Как у Шапокляк!

— Дура ты, Маслова, это ж самец. Вон какие яйца…

— Кто знает знаменитых крыс? О! Элджерон!

— Оставьте крысу в покое… Лилька, хватит ее кормить, она и так жирная! Валя, ну куда ты в таком виде…

— Я с этой тварью в одной комнате не останусь. Я лучше в коридоре переодеваться буду.

— А если увидит кто?

— Его проблемы, мне-то чего стесняться? Меня вон скоро вся страна на большом экране увидит с голой задницей… сцена с «купающимися крестьянками»…

— Точно, ты ж у нас киноактриса теперь… а ты куда, Маслова⁈

— А… так я в массовке снималась, мне теперь тоже терять нечего, кто меня замуж возьмет после такого? Пойду в коридоре переодеваться с Валькой!

— Если дело в крысе, дайте ее мне, я ей голову сверну.

— … ты чего, Синицына⁈

— Юля, ты чего, правда?

— Это грызун, у нас соревнование, он — отвлекает. Юридической ответственности за причинение смерти крысе не установлено.

— … а еще поэтесса. Как не стыдно! Это же живое животное! Ему больно и страшно, а вы на него орете! Не отдам! Голову свернуть, ишь ты! Сама себе сверни!

— … не понимаю. — моргает Юля Синицына. — Не обязательно голову сворачивать, давай ее сюда, я ее об батарею головой…

— Синицына! Фу!

— Все, не отдам я Мыша никому!

— Ну вот, она его в карман запихала…

— Хватит уже с крысой этой… на площадку!

Топ-топ. Хлоп. Топ-топ. Хлоп.

В коридоре стоял Виктор — спиной к раздевалке, лицом к двустворчатой двери в конце, руки в карманах куртки, — и рядом с ним Нина Сергеевна, второй тренер. Виктор обернулся на шум, увидел Валю Федосееву, которая натягивала игровую майку прямо посреди коридора, и Алену Маслову, которая делала то же самое, не обращая внимания на парочку что стояла тут же, в коридоре, парня и девушку. У парня был фотоаппарат на ремне через шею, у девушки в руках — черный блокнот и значок с надписью «Ленинградский Комсомолец. Пресса».

Виктор пожал плечами. Почесал в затылке.

— Очень приятно. — сказал он. — Если в Спарте так делали, чем мы хуже? Думаете сможете своего тренера обнаженной натурой напугать? Можете, признаю, я уже в ужасе. Может прекратите уже мирное население города на Неве своими прелестями тиранить?

— Там крыса, Вить! — поясняет Валя, расправляя майку и переступая с ноги на ногу.

— Крыса?

— Здоровенная. А Лилька ее прикормила, вот! И с собой забрала! И имя дала! — тут же наябедничала Алена.

Виктор посмотрел на Лилю. Лиля прижимала к груди скомканную мастерку, и мастерка шевелилась.

— Не отдам, — сказала Лиля. — Мышь теперь мой. Вместо Ильича, на которого Машка наступила.

— Господи, тысячу лет прошло! И я тебе нового хомяка купила! — вышла в коридор капитан команды, обмахнулась ладонью. — Хоть тут дышать можно… эй, кулемы в раздевалке, шевелите колготками!

— Эээ-ээ-ээ… проблеял молодой человек с фотоаппаратом, покрываясь красными пятнами по всему лицу.

— Не дай бог сфотал. — сказала ему Валя. — Увижу, где фотки — душу выну.

— Что вы! Н-нет! Конечно же нет! — замахал перед собой руками паренек. — Мы из газеты! Из «Комсомольца»!

— Ты лучше ей верь. — добавляет Алена. — У Вальки рука тяжелая. А если хочешь на нее посмотреть, то в кино сходи, «Последняя Осень Графа Какого-то-там», режиссера Савельева, через год на всех экранах страны ее… фгфвгвххх!

— Вы ее не слушайте. — сказала Валя, утаскивая Аленку за собой и зажимая ей рот. — Вечно она глупости говорит.

— … у нас вопросы к… команде гостей… — моргнула девушка с блокнотом и значком. — А… почему вы в коридоре одеваетесь? Вы… нудисты?

— Точно. Нудисты. — кивает Виктор. — Будь наша воля голышом бы играли, да правила федерации не дают. Послушайте, давайте после матча поговорим, а? Подойдете и мы все вам расскажем.

— У меня задание от редакции — поговорить с девушкой, которая не только волейболистка, но и заняла второе место на турнире Кубка Дружбы Народов по большому теннису в этом году! Как ее там… — девушка лихорадочно листает свой блокнот.

— Лилька! Покажи крысу! — выскакивает из раздевалки Айгуля.

— Не покажу! — отзывается Лиля. — Ты ее Синицыной отдашь! На опыты!

— Не нужна мне ваша крыса. — откликается Синицына, плавно выплывая из открытой двери. — Если будет нужна — я себе сама куплю. В зоомагазине.

— Слышала! Синицына себе крыс покупает! Юлька — Шапокляк!

— Бергштейн! Вот! — девушка наконец находит имя в блокноте. — У вас же есть такая⁈ Бергштейн!

— Это не я. — говорит Лиля, поворачиваясь к парочке и держа в руках свернутую мастерку. — А что? Я ничего не брала и ничего не ломала. Наверное.

— Лилька, ты чего? — удивляется Арина. — Это ж пресса, дай им интервью, для имиджа полезно.

— Да? — удивляется Лиля. — Тогда конечно. На, вот подержи пока. — она сует сверток журналистке, та машинально принимает его, оттуда высовывается любопытная крысиная моршка.

— ААААААА! КРЫСА!

— Мышь! Ты куда! Вернись!

Топ-топ. Хлоп. Топ-топ. Хлоп.

* * *

Кира Ворошилова

Зал спортивного комплекса ТТУ был построен чашей: площадка на дне, в свету, а всё остальное — вверх, ярусами, в полутьму. Восемь прожекторов били строго вниз — на паркет, на белую разметку, на сетку, натянутую так, что была видна каждая ячейка, — и от этого свет кончался ровно там, где кончалась площадка. Трибуны из него выпадали. Снизу они читались не лицами — единой темной массой. Над массой — часы с красными цифрами. Под самым потолком, напротив судейской вышки, — застеклённая будка комментаторов, и в ней два силуэта в наушниках, один что-то говорит, второй кивает. Ленинградское телевидение, спортивная редакция. Одна камера на штативе стояла за лицевой линией у входа, вторая — на балконе второго яруса, красный глазок уже горел. Полторы минуты в вечернем выпуске, может, две. Тоже её звонок, в октябре. Пусть будет запись. Она любила, когда есть запись.

Команда ТТУ стояла у своей скамейки — вдоль боковой линии, за границей света, двенадцать человек в синем с белым. Не разминались: разминку судья откроет, когда выйдут обе команды, а вторая не вышла. Марина рядом с Кирой подбрасывала вверх мяч, ловила на ладонь, прокатывала вдоль предплечья, снова подбрасывала. Капитан команды, Таня Сафронова вглядывалась в темноту, туда где были двери из внутренних коридоров комплекса, туда, откуда должны были прийти соперницы.

Кира стояла крайней, ближе всех к площадке. Лицом к торцу зала, где была двустворчатая дверь с двумя круглыми окошками, — и слушала ритм. Единый, могучий словно прибой, накатывающий снова и снова. Топ-топ. Хлоп. Топ-топ. Хлоп. ТЭ-ТЭ-У, ТЭ-ТЭ-У… потом пауза, в которой почти каждый невольно задерживал дыхание… wewill, we will rock you! И снова — тот-топ. Хлоп. ТЭ-ТЭ-У. We will, we will rock you! We will, we will rock you!

Она усмехнулась. После трех суток плацкарта, двух ночей в казармах, после адской духоты от обжигающих батарей, тесноты и мигающей лампочки, после всего этого — финальный аккорд. Топ-топ. Хлоп. Это не просто кричалка, не просто отдельные выкрики, это — РИТМ. Подавляющий, вездесущий, проникающий до самых костей. We will, we will rock you! Кто бы ты ни был, кем бы ты себя не считал, прямо сейчас этот ритм овладевает тобой, давая понять, насколько ничтожен один человек перед сотнями ног и рук, двигающихся как одно целое. Даже если ты не знаешь эту песню, один только ритм подчинит тебя, даст понять свое ничтожество… а уже если ты узнаешь — ты не удержишься от того, чтобы не напеть это… we will, we will rock you! А значит так же невольно проскандируешь — ТЭ-ТЭ-У! Buddy, you’re a young man, hard man… о да. Сегодня все будут скандировать имя ее команды. А еще в гостевом секторе — демонстративно пустые места. Обычно так поступали только на футбольных матчах, разделяли болельщиков на своих и чужих, но она настояла, чтобы гостям выделили свой сектор… якобы из заботы о гостях и их болельщиках. На самом деле чтобы гости видели — они одиноки. Никто не пришел их поддержать. Еще один удар по моральному духу команды.

Она подняла глаза на часы. Десять ноль девять. Опаздывают — отлично, так и должно быть. Она даже не сердилась.

Таня рядом сказала вполголоса: «Ну где они», — и Кира не ответила, потому что за круглыми окошками двустворчатой двери что-то мелькнуло. Быстро, очень быстро!

Дверь распахнулась от удара — не рукой, обе створки разом, — и из тёмного коридора в свет, по паркету, по идеальной диагонали от двери к ближнему углу площадки покатилось серое.

Кира поняла, что это такое раньше, чем ее увидела. По тому как серый комочек бежал. Он держал линию, как по рельсам, — так бегают только те, кого две недели учили бегать на свет. Фёдор Иванович бежал через зал ТТУ, как через раздевалку, потому что свет здесь был везде, и он делал ровно то, чему его выучили, бежал в самый освещенное место, не смотря на шум и гам вокруг, несмотря на восемь прожекторов, бежал в центр площадки.

А за ним через дверь вылетел темный силуэт. В воздухе. Горизонтально. Маленький, гибкий словно пантера, красно-черная майка, на спине — красная же тройка. В полете, выставив руки вперед «чашкой», выпрямив ноги в отчаянном броске… она шлёпнулась на живот, проехала полтора метра, и её сложенные ладони накрыли серый комочек ровно в тот момент, когда тот достиг угла.

— Есть! — крикнула Бергштейн паркету. Конечно же это была она. Кира моргнула, сбившись от растерянности.

Топ-топ. Хлоп. Топ…

И не было следующего удара.

Кира услышала это всем телом — как слышат, когда останавливается поезд, в котором едешь: не звук, а его отсутствие. Сотни ног не топнули. Настил не отозвался. Пауза, которая должна была длиться полторы секунды, длилась две, три — и в лишней секунде было слышно, как девчонка на паркете говорит крысе: «Куда ты, дурак, куда ты побежал, Мышь, чего ты там не видел, давай я тебя печенькой угощу… »

Марина рядом не поймала мяч. Он стукнул о пол и покатился.

Сверху, с последнего ряда, где мальчишки свесились через перила, кто-то заржал. Один. Потом второй. Свистнули. Смех пошёл по сектору сверху вниз — не волной, пятнами, — и кто-то ещё топал по инерции, но уже не вместе, и три слога рассыпались на голоса: ТЭ… тэ-у… ТЭ-ТЭ… и ничего.

Красный глазок на балконе повернулся. Кира видела это краем глаза: оператор увёл камеру с площадки на угол, на девчонку с крысой. Полторы минуты в вечернем выпуске. В будке наверху один силуэт что-то говорил в микрофон, второй смеялся, откинувшись.

В дверь вваливались остальные. Не входили — вваливались, друг за друга, с криком: «МЫШ!», «Лилька, поймала⁈», «Не выпускай!» «Синицыной его не давайте, она живодерка!» — и в проёме встала очень большая, метр девяносто, Федосеева, Валькирия, и дальше не пошла: вжалась в косяк и сказала громко, на весь зал: «Я туда не пойду, пока она его не уберет». За её спиной — двое чужих: парень с фотоаппаратом уже снимал, девушка с блокнотом держалась за грудь. Пресса.

И последним, руки в карманах, — он.

Кира посмотрела один раз, столько, чтобы сверить с кассетой. Молодой. Наглая, самоуверенная улыбка от уха до уха на тридцать два зуба. Бесит.

Бергштейн поднялась с паркета. Держала Фёдора Ивановича у груди двумя руками. Он не рвался. Сидел, шевелил носом, и она что-то ему сказала, а потом достала из кармана шорт что-то маленькое и сунула ему, и он взял двумя лапами. Ест, предатель.

— Смотри-ка у них там крыса. Откуда? С собой привезли? — вытягивает шею стоящая рядом Надя Белова.