Читаем Траурный кортеж онлайн бесплатно

— …Господин капитан, лошади отравлены, — Ахваз стоял навытяжку с таким виноватым видом, словно это он их отравил, — У нас нет больше лошадей.

— Опоздали! — Фирсофф подошёл незаметно и всё слышал, — Ловушка захлопнулась! Мост — это был знак свыше, нам не следовало ехать дальше.

— Найти косоглазого!.. И всех его безъязыких!.. — Паджеро рассвирепел, чувствуя то же, что и Ахваз — вину за недосмотр, — Я их на куски, своими руками…

— Господин капитан, Ваше Величество, — от волнения солдат перепутал порядок доклада, — хозяин постоялого двора сбежал вместе со слугами — там, в углу, хорошо замаскированная калитка…

— Они сбежали, капитан, пока мы рассматривали монеты, — король был спокоен, — Ещё не всё потеряно, Паджеро. Сколько до аквиннарской границы? Час езды? Надо послать лучших разведчиков на пост пограничной стражи. Надеюсь, командир стражей не потерял голову от страха и придёт нам на помощь. А мы будем держаться, сколько сможем. И пусть идут лесом — дорога может быть перекрыта.

— Ахваз! Ахваз! Ах, да, ты здесь. Слышал слова Его Величества?

— Так точно, господин капитан!

— Возьми, кого считаешь нужным и — вперёд! Если дойдёшь, считай себя капралом.

— Берите выше, капитан. Если Ахваз сумеет привести помощь, мы подумаем над сержантскими нашивками. Не так ли, капитан? — король ободряюще похлопал по плечу растерявшегося солдата, — Да, пожалуй, это стоит сержантского чина.

Ахваз отобрал четырёх солдат, и они, закутавшись в нарезанные из белых скатертей балахоны, скрылись за частоколом…

Зимний сосновый лес полон сказочного волшебства, особенно ночью, когда стволы могучих сосен видятся почти чёрными на фоне искрящегося в звёздном свете снега. Кажется, будто тысячи одетых в тёмное великанов сошлись посмотреть на дерзких козявок-людей, пробирающихся через их ледяные владения.

Они не страшат, не пугают, не бросаются на усталых путников. Просто стоят и смотрят, изредка, ради шутки, стряхивая на них снежные сугробы со своих высоких, в мохнатой хвое, шапок. И молча улыбаются, глядя, как эти козявки барахтаются, выбираясь из снежных завалов, озябшие и злые на неуместные великаньи шутки. И, выбравшись, движутся, спешат дальше, к неведомой великанам цели, оставляя за собой глубокую борозду на мягкой снежной перине…

Пятеро закутанных в белое людей бегом передвигались по зимнему лесу, смешно задирая ноги, обутые в тупоносые кавалерийские сапоги, и пар от глубокого, из-за бега, дыхания намерзал ледяными сосульками на бородах и усах бегущих людей. Сквозь прорехи в белых, изодранных о кусты и завалы, покровах временами тускло отсвечивал металл доспехов, и тогда можно было понять, что бежали солдаты, и дело, заставившее их бежать через лес, ночью, по глубокому снегу — дело срочное, дело военное, и нет силы иной, кроме смерти, чтобы остановить этот неистовый бег.

По борозде, пропаханной ими в снежной целине, легко прослеживались все препятствия, преодолённые ими на трудном пути через зимний лес, и все неприятности, случившиеся с ними от самого его, пути, начала, которым служил глухой частокол постоялого двора «Голова лося».

Вот первая серьёзная преграда — бурелом, сквозь который солдатам пришлось перебираться. Обходить было далеко, да ещё и через овраг, которому не видно ни конца, ни края, и глубина которого неизвестна: под снегом как определишь?

Здесь, на буреломе, кто-то из них напоролся на острый сук и был ранен: капли замёрзшей крови хорошо видны на снегу даже сейчас, при тусклом свете звёзд. И, верно — один из солдат отставал всё больше и больше. Он уже не бежал — устало брёл, еле переставляя ноги, и товарищам приходилось постоянно останавливаться и ждать его. И было им совсем не до сказочных чудес ночного зимнего леса: чувствовалось, что они напряжены и полны досады на непредвиденные задержки.

Сильнее всех нервничал главный среди солдат. Как ни странно, но он был и самым молодым из них. Усы только едва пробиваись на его мальчишеском пухлом лице, и, если бы не намёрзший от жаркого дыхания лёд, и вовсе не были бы видны. Следов же бороды — нет и в помине.

Раненый понял причину волнения своих сослуживцев и глухо процедил сквозь сцепленные от боли зубы:

— Идите, не ждите меня. Время… Не теряйте впустую время…

Главный, с облегчением и радостно кивнул (радостно — оттого, что это решение принял не он), и отдал приказ одному из здоровых солдат:

— Останься с ним и помоги сделать перевязку. Разведите костёр, но только где-нибудь в укрытии, чтобы огонь не было видно издалека.

И трое не стали больше ждать, трое побежали дальше.

А вот место, где борозда пересекла замёрзший ручей, и лёд, местами, на ручье взломан — ясно, что кто-то провалился, продавил своим весом ледяной панцирь над никогда не спящей водой, и продолжал теперь путь с мокрыми ногами. Хоть и не глубок ручей, но в зиму, в мороз, и той небольшой порции воды, что набралась за голенища кавалерийских сапог солдата, с лихвой достаточно, чтобы оставить его без ног. В лучшем случае, с отмороженными пальцами.

Но не до этого было солдатам, им некогда останавливаться, чтобы обсушиться или, хотя бы, сменить носки. Солдаты бежали дальше, продираясь сквозь чащу мелких сосенок. Летом здесь, наверное, полно маслят, и этот густой соснячок вызывает радостные крики у местных грибников. Но сейчас — это преграда, разрывающая в клочья белую ткань, маскирующую солдат на ослепительно белом снегу.

А это место ещё одной трагедии: невысокая гранитная горка, которую никак не обойти, и подниматься солдатам пришлось по склону, весь день обогреваемому солнцем. Снег здесь подтаивал под солнечными лучами и превращался к ночи в гладкое зеркало льда. И заскользил обледенелый сапог, побывавший в ручье… И свалился солдат, не устоял. И упал неудачно — хрустнула кость правой ноги, застрявшей между камнями. Ойкнул солдат и потерял сознание. А нога его изогнулась под неестественным углом и в неположенном месте. Перелом. Такая вот беда.

Главный замер в растерянности: новая задержка, когда каждая минута дорога.

Да и не справиться им вдвоём с раненым. Такого богатыря и вчетвером бы не унесли. Эх, Ставр, Ставр… Как же ты — так?!

— Помоги, Ахваз, — второй солдат склонился над зажатой камнями ногой Ставра, — Давай, освободим ему ногу. Потом ты уйдёшь, один. Один ты быстрее доберёшься. Как думаешь, далеко ещё?

— За полчаса добегу, не больше. Уже близко, рядом уже…

Не вынимая мечей из ножен, ими, как рычагами, расширили щель, зажавшую ногу Ставра, и уложили его на охапку сосновых веток. Ахваз развёл костерок, пока его товарищ закреплял шину на место перелома.

— Переобуй его: в моём мешке найдёшь всё необходимое. А я обязательно пришлю кого-нибудь. Только не дай костру погаснуть…

Ахваз легко взобрался по скользкому склону и скрылся за вершиной горушки.

Оставшийся солдат принялся мастерить над раненым шалаш: пусть до заставы скиронарской пограничной стражи и полчаса быстрого бега, но когда та помощь придёт — одни соргонские боги знают.

Молодость… Молодость… Молодость… Время благородных надежд и достойных свершений, пора бескомпромиссных решений и неудержимой энергии. чувственных увлечений и отчаянных поступков. Единственным крупным недостатком, присущим этому времени в жизни каждого человека можно считать только нехватку жизненного опыта, но и это, как говорится, дело наживное. Молодость Ахваза и была, как это ни странно звучит, причиной, по которой он был лучшим следопытом в раттанарской дворцовой страже.

Сын потомственного лесника, а, значит, и прекрасного охотника, Ахваз во всякое время года чувствовал себя в любом лесу, как дома, и по молодости своей и недавнему сроку службы не утратил ещё способности мыслить инициативно, с выдумкой — качество, не так уж часто встречающееся у старослужащих солдат.

Приходится признать, что отменная дисциплина в армейском подразделении достигается, в основном, ежедневной муштрой, призванной выработать у солдата определённые навыки, Главный из них — умение подчиняться, и муштрой выбивают из солдата (да-да, именно — выбивают) множество привычек, присущих гражданскому человеку. Особенно — глупую привычку единолично распоряжаться собственной жизнью.

Капитан Паджеро, командир дворцовых стражей из королевства Раттанар, хорошо знал, как быстро армия обламывает самобытность приходящих в неё людей, и всячески оберегал таланты, появляющиеся в его отряде. Это не означало, что солдат получал послабления по службе, быстро приводящие в упадок всякое понятие о дисциплине. Нет, капитан не заводил любимчиков и был одинаково строг и требователен со всеми своими стражами. Просто он умел уважать в солдате чувство собственного достоинства и старался добиться от него добровольного, осознанного подчинения армейским порядкам, подчинения, опирающегося на воинский долг и гордость за своё нелёгкое военное ремесло.

— Мы требуем от наших солдат готовности в любой момент времени отдать свою жизнь по нашему приказу, — говорил капитан своим офицерам. — Так давайте научим их понимать и причины, по которым мы вправе требовать подобной жертвы.

И ещё одно запомните, господа: солдат, ни при каких обстоятельствах, не должен усомниться в вашей готовности отдать, в случае надобности, и свою жизнь, жизнь командира. Требовать от солдат большего, чем от самих себя, мы не имеем права. Я хочу, чтобы мы, все, могли полагаться друг на друга: офицеры на солдат, солдаты — на офицеров. Мне кажется, что это главное условие высокой боеспособности нашего отряда — отряда раттанарской дворцовой стражи.

И капитан терпеливо и настойчиво проводил в жизнь своё понимание армейской службы, и обучал стражей всему, что считал необходимым для солдат знать и уметь в боевой обстановке.

Боевой опыт, приобретенный в постоянных стычках с гоблинами во время длительной службы на побережье, капитан перенёс на подготовку солдат дворцовой стражи — элитного войска, казалось бы, самой судьбой предназначенного, в основном, для парадов и официальных приёмов. Считалось, что у выслужившего срок заградителя было два пути в дальнейшей жизни — отставка или перевод в королевскую охрану, где можно было служить беззаботно, не напрягаясь особо, в сытости и довольстве. Быть дворцовым стражем в то время значило быть сибаритом, лениво зевающим на посту в промежутках между столичными удовольствиями.

С приходом Паджеро кончилась армейская синекура под крылышком раттанарских королей. Требования нового командира к уровню подготовки дворцовых стражей были не менее суровы, чем в заградотрядах, где от этого, зачастую, зависела жизнь солдата. Он безжалостно гонял своих подчинённых на занятиях по рукопашной и мастерству стрельбы из лука, проводил плановые и внеплановые учения и тревоги, обучал искусству преодоления препятствий и умению наладить нормальный быт в походных условиях. Новшества приживались тяжело, со скрипом, но со временем никто уже и не представлял, что служба в дворцовой страже может быть иной.

Казалось бы, что делать среди королевской охраны следопыту? Зачем нужен разведчик дворцовой страже, которая редко бывает за оградой дворцового комплекса раттанарских королей и за пятьсот лет своего существования только однажды принимала участие в битве — у Белого Камня, в незапамятные времена Фурида Первого? Тем не менее, столкнувшись на вербовочном пункте с переполненным военной романтикой, и оттого рвущимся на побережье Ахвазом, капитан Паджеро, правда, не без труда, переманил его в дворцовую стражу.

И настало время, когда пригодилась, пришлась кстати прозорливость капитана: угодившему в ловушку вместе со своей свитой королю Фирсоффу срочно понадобилась помощь. А кто может лучше Ахваза пересечь зимой незнакомый лес и выйти к заставе скиронарской пограничной стражи? И сделать это точнее и быстрее, чем он? Потому и был Ахваз главным в пятёрке разведчиков, посланных за помощью к пограничникам. Пока их было пятеро. Теперь он остался один.

И он бежал — спешил, торопился выполнить поручение короля Фирсоффа, и вовсе не из-за обещанных королём сержантских нашивок. Молодость щепетильна в вопросах чести, и на подвиг её толкают не обещанные призы и награды, а желание проверить свои силы в преодолении опасностей и решении трудноразрешимых задач. И, конечно же — ответственность за чужие судьбы. Когда в твоих руках неожиданно оказываются жизни свыше полутора сотен людей, а тебе всего лишь еле-еле двадцать — будешь и нервничать, и торопиться.

Последняя преграда на пути к заставе — широкое гнилое болото, перед которым и мороз спасовал: проплешины жидкой вонючей грязи трупными пятнами всё ещё покрывали большую часть заболоченной равнины, и не было уверенности, что участки, покрытые снегом, намного твёрже этих проплешин. Срубив небольшую сосенку — мечом, за два удара — Ахваз сделал из неё слегу[1] и двинулся через болото.

Через, примерно, полчаса к посту на въезде в пограничный форт вышел перемазанный болотной грязью человек и потребовал отвести его к офицеру.

Лейтенант Баер, на заставе скиронарской пограничной службы, встретил разведчика неприветливо. Он был в стельку пьян, но говорил нормальным, не заплетающимся языком, и Ахваз, по неопытности, так и не понял этого:

— Не знаю, кем вы там служите, и в раттанарской ли армии, но я не стану поднимать людей для проверки такой ненадёжной информации. Ваш внешний вид не соответствует моему пониманию, каким должен быть солдат. Я знаком с капитаном Паджеро лично, и уверен: он никогда бы не допустил подобного разгильдяя в отряд дворцовой стражи. Подумаешь — с королями беда! Да какое мне до них дело! Ни мне до них, ни им до меня… Чем обязан лично я королю Шиллуку? Можете не гадать: ничем абсолютно. Если бы не мой дядя на хорошей должности в военном министерстве, так и сгнил бы я здесь, на заставе, — Баер скорчил гримасу, словно дразня уже мёртвого короля. — Забыл сказать: я больше не пограничник. В моём кармане лежит назначение на капитанскую должность в городскую стражу Скироны. Столица, солдат, это вам не наше захолустье. Эх, и погуляю! А вам, с вашими баснями, следует обратиться к новому командиру этого сброда — лейтенанту, как его там… Блавин… Блавис… В общем, нечто сходное. Но его нет: поехал, служака, знакомиться со своим участком границы… Чудак на букву «м»: что же там зимой увидишь? Вот вернётся он через неделю и сразу рассмотрит твою просьбу. А я завтра с утра — тю-тю. Понял, солдат?

— Раттанарский король тоже исчез с монет! Вот только что! — прокричал в открытую дверь кабинета пробегавший по коридору пограничник.