Читаем Трансфинитное искусство онлайн бесплатно
Трансфинитное искусство
Первая публикация на русском языке двух текстов художника Владимира Слепяна (1930-1998), представителя «неофициального искусства», уехавшего во Францию в 1958 году. Повесть «Сукин сын» и манифест «Трансфинитное искусство» сопровождаются вступительной статьёй искусствоведа Евгении Кикодзе, давно занимающейся творчеством Слепяна, и послесловием куратора, критика Жан-Пьера Сальгаса. В качестве приложения публикуется сокращённая версия доклада историка искусства Марии-Жозеп Балсак, прочитанного на конференции, посвященной В. Слепяну (Москва, 12 апреля 2013), и небольшие тексты друзей юности художника Юрия Злотникова и
Документальная литература / Биографии и Мемуары / Искусство и ДизайнХудожественная деятельность сопротивляется сравнительным оценкам, её трудно измерить, восемь лет — это много или мало? И совсем не информативен количественный анализ материального наследия: пятьдесят или пятьсот полотен не свидетельствуют о значимости автора. Хотя, если картин осталось только три[1], невольно напрашивается вопрос: а что случилось? Художник умер в юности, коллекция сгорела или же имя его и всё наследие постигло забвение?
В нашем случае неверно ни первое, ни второе, ни третье. Владимир Слепян (Эрик Пид) прожил довольно насыщенную жизнь длиной в неполных 68 лет, его имя всегда фигурировало в рассказах современников, а с появлением интернета — встречается как в русском секторе, так и в латинском: его вспоминают художники, искусствоведы, слависты, режиссёры, актёры, философы.
Жизнь и творчество Слепяна — это пример особенной, насыщенной художественной деятельности, разделённый как по видам творчества, так и по годам. Первые восемь лет Слепяна как живописца приходятся на Москву, Париж и Барселону, затем, после паузы в десять лет, он начинает писать. Из опубликованного на французском — текст «Сукин сын»[2], и стихи[3]. Затем, после ещё десяти лет забвения, во время которого он меняет имя на Эрик Пид, он начинает сотрудничать с театром, создавая фотографические полиптихи.
Однако «выгрызая» периоды социальной и художественной активности, подходящие по параметрам профессиональной деятельности, можно получить отдельные не стыкующиеся пазлы. Для понимания некоей общей идеи, проекта, вызова, который объединяет эти творческие фрагменты, необходимы другие события из биографии.
Владимир Львович Слепян родился в семье коммуниста первой волны, выполнявшего в ранние годы советской власти международные миссии и погибшего в мясорубке 1937-1939 годов. В дошкольном возрасте он вместе с родителями много путешествовал: Прага, Милан, Хельсинки, Каунас, пляжи Средиземного моря — вот лишь некоторые временные остановки этого счастливого европейского детства, которое закончится с арестом отца. Когда началась война, мать отправляет его с родственницей, мачехой племянников, в эвакуацию; доехав до Свердловска, та помещает его в детский дом, откуда через некоторое время Слепян сбегает и после скитаний возвращается к матери в столицу сам, на перекладных, что для 12–13-летнего подростка было, конечно, серьёзным испытанием.
[Из воспоминаний Натальи Слепян, сестры Владимира Слепяна:] В Минздраве [родственница] получила направление на Урал, кажется, в Свердловск. Она уговорила маму, что для всех будет лучше, если она возьмёт и Володю. Маме эвакуироваться было не с кем: она нигде не работала. Очень быстро [родственница] поняла, что с четырьмя детьми она не справляется, отдала Володю в детдом, откуда он и бежал. После скитаний попал в колхоз, где его приютили. И вдруг в один прекрасный день прочёл в газете, что его ищут через Всесоюзный розыск. Испугавшись, что снова вернут в детдом, сбежал из колхоза и начал добираться домой. Несколько раз попадал в милицию (отлавливали бездомников), сбегал и оттуда. И однажды на каком-то вокзале залез в поезд, идущий в противоположную сторону, и оказался в Сибири... Обратно брат добирался около полутора лет. Самым тяжёлым был участок на подъезде к Москве. В те времена в Москву пропускали только по особому разрешению.Тут Володе помог офицер, ехавший в Москву. Когда появлялся контролёр, офицер прикрывал Володю, залезшего под лавку, ногами и полами своей шинели. Так и довез его до Москвы. День его возвращения хорошо помню.
Это, может быть, весна 43-го. После обеда, сумерки, я гуляю одна, детей нет. У меня совок или небольшая лопатка. Сплошные лужи. По асфальтовой дорожке, проходящей вдоль трёх подъездов нашего корпуса, идёт сосед Виктор Сорокин, сын профессора Сорокина, арестованного в одну ночь с моим отцом. Он ведёт за руку мальчишку, одетого в женские нижние голубые штаны с резинкой под коленом и тёмную полосатую кофту, трудно понять мужскую или женскую. Сорокин спрашивает меня, дома ли мама и, почти не отрываясь от строительства, я говорю: да. И тут же принимаюсь за работу дальше. И в этот момент я соображаю, что мальчишка, которого вёл Сорокин, мой брат. Я бросаю свою стройку и бегу домой.
В последующие дни, когда немногочисленные не эвакуировавшиеся соседи приходят к нам послушать рассказ Володи, я сижу у него на коленях, обняв за шею, и реву. Когда меня спрашивают плачу ли я от того, что мне жалко Володю, я отвечаю: «Нет, мне просто страшно».
Таким образом, все детские годы Владимира Слепяна заполнены передвижением — сначала лёгким и благополучным, «райским», затем — опасным, инфернальным. Московская квартира, в войну превращенная в коммунальную, — точка пересечения этих пространств.
[Из воспоминаний Натальи Слепян:] Квартира № 37 в доме 25 на Трубной улице была куплена родителями. Это был кооперативный дом, и жильцы там были соответственно выше стандартного уровня. 37-й год хорошо прошёлся по дому: почти не было квартиры, где бы кто-то не был арестован. Дом, в каком году не знаю, перестал быть кооперативным. Произошло это до ареста отца. В квартире были три комнаты, коридор-прихожая, кухня, ванная и два балкона. Один балкон из кухни, второй — из одной из комнат. После ареста папы у нас осталось две комнаты. Одна, самая маленькая в квартире, с балконом и вторая, побольше. Между этими, нашими комнатами, была самая большая комната, в которой появились соседи.
Слепян учится сначала в средней, затем — в художественной школе. После окончания школы его влечёт математика — попробовав учиться в Москве, он переезжает в Ленинград, знакомится со скандальным (последователь Кончаловского!) Олегом Целковым, бросает математику, берет натюрморты Целкова и привозит их в Москву, устраивая просмотры в своей комнате в квартире на Трубной.
В разреженном пространстве обескровленной страны в середине 1950-х годов передвижения Слепяна становятся челночными: сам не занимаясь живописью, он посещает художников и знакомит людей искусства. Это и художники авангарда начала столетия, такие, как Р. Фальк, Н. Удальцова, Д. Бурлюк, режиссёры А. Довженко, С. Юткевич, молодые новаторы: в Ленинграде это Целков и чета Михновых-Войтенко, а в Москве — Юрий Злотников, Борис Турецкий, Игорь Куклес, Олег Прокофьев, Игорь Шелковский, композитор Андрей Волконский.
Этот круг очень отличается от других московских художественных сообществ, ищущих свои пути в современное искусство, скажем, лианозовцев или белютинцев. На Трубной собираются «западники» — Волконский и Прокофьев так же, как и Слепян, родились и провели детство за границей.
Компания слушает музыку, обсуждает выставки. В ГМИИ им. Пушкина открывается выставка Пикассо[4], в рамках которой показывают документальный фильм А. Ж. Клузо «Таинство Пикассо». Клузо снимает его в совершенно неожиданной манере, вынуждая художника писать в ограниченное время прямо «на камеру». Для этого он ставит между Пикассо и камерой подрамник, на котором вместо холста — стекло. Минимум комментариев, лишь короткие реплики — весь фильм проходит в наблюдении за кистью художника, искусство онлайн, как бы сейчас назвали. Пикассо пишет сначала один образ, затем закрашивает его, меняет контур, подрисовывает, и на экране предстает череда разных изображений. В финале Пикассо говорит, что произведение само по себе — лишь условная точка в творческом процессе и зависит лишь от того, когда художник решит остановиться.
Фильм впечатляет художников едва ли не больше самой живописи — Прокофьев отыскивает кинокамеру и снимает, подражая Клузо, процесс рисования на полупрозрачной бумаге. А Слепян приобретает в магазине медицинских инструментов какой-то станок, может быть, стоматологический, где был зажим, позволяющий удерживать холст или бумагу в пространстве, меняя угол. И начинаются «сеансы одновременной живописи», в которых используется что-то от увиденного в фильме Клузо, что-то — от игры в четыре руки на рояле.
