Читаем Товарищи в борьбе онлайн бесплатно

Поплавский Станислав Гилярович

Товарищи в борьбе

{1}Так помечены ссылки на примечания. Примечания в конце текста

Аннотация издательства: На территории СССР в годы войны формировалась новая польская армия. Советский Союз по просьбе Польского комитета национального освобождения послал в молодое Войско Польское многих своих офицеров. В их числе был и автор этой книги Станислав Гилярович Поплавский, поляк по национальности, вступивший в ряды Красной Армии еще в 1920 году, участник многих сражений Великой Отечественной войны, командир стрелкового корпуса. 1-я польская армия, которой он командовал, вместе с советскими войсками в составе 1-го Белорусского фронта участвовала в освобождении родной польской земли, а затем в знаменитой Берлинской операции. В своих воспоминаниях Герой Советского Союза генерал армии С. Г. Поплавский рассказывает о событиях войны, участником которых он был, героизме солдат и офицеров братских армий, о содружестве советских и польских воинов.

Содержание

К читателям

Глава первая. Хочу быть красноармейцем

Глава вторая. С путевкой Фабрициуса

Глава третья. Экзамен на зрелость

Глава четвертая. Взламывая оборону врага

Глава пятая. Здравствуй, земля предков!

Глава шестая. Радости и горести

Глава седьмая. Затишье перед бурей

Глава восьмая. Освобождение Варшавы

Глава девятая. Следы преступлений

Глава десятая. Снова в наступлении

Глава одиннадцатая. Через Померанский вал

Глава двенадцатая. К побережью Балтики

Глава тринадцатая. Твердый "орешек"

Глава четырнадцатая. На Берлин!

Глава пятнадцатая. На мирном положении

Примечания

К читателям

Эта книга о моих современниках - боевых друзьях и старших товарищах, которые накрепко связали свою судьбу с армией, стоящей на страже завоеваний социализма. Нам в жизни довелось вынести немало испытаний. Но мы не сетовали на трудности. Напротив, - гордились тем, что Великий Октябрь, Советская власть выдвинули нас из низов народных на посты командиров Красной Армии. И, как говорится, не желая судьбы иной, считали и считаем, что нам досталась завидная доля - на протяжении нескольких десятилетий быть соучастниками роста и возмужания наших доблестных Вооруженных Сил, их героических свершений в годы Великой Отечественной войны.

В книге рассказывается о людях, заронивших в сердце деревенского подростка неистребимую мечту - стать бойцом краснозвездной армии, о предвоенной службе под алыми знаменами, о жесточайших сражениях с гитлеровскими захватчиками, в которых мне довелось участвовать сначала как советскому офицеру, а затем как военачальнику Войска Польского, о нерушимой боевой дружбе советских и польских воинов, закалившейся в битвах против общего врага - немецкого фашизма.

Соединения 1-й польской армии, которой я командовал, имеете с советскими войсками освобождали Варшаву и прорывали укрепления Померанского вала, очищали от гитлеровцев побережье Балтики и громили их на подступах к Эльбе. 1-й пехотной дивизии им. Т. Костюшко выпала большая честь участвовать в штурме Берлина.

Я пытался как можно полнее отразить все это в своих воспоминаниях. Разумеется, события и факты показаны через призму личных впечатлений. То же касается и характеристик людей, с которыми мне приходилось встречаться. Я старался быть во всем объективным и беспристрастным.

Выражаю искреннюю благодарность всем товарищам, помогавшим мне в подготовке книги к изданию.

Автор.

Глава первая.

Хочу быть красноармейцем

Не знаю, как мои предки-поляки Поплавские очутились на Украине: батраки не вели родословной. Возможно, в свое время они бежали от притеснений шляхтича-феодала. А может, осели в период нашествия польской шляхты на украинские земли или же оказались в казацком плену, найдя тут вторую родину. Знаю лишь, что поляком я считал себя с раннего детства, причем без всякого влияния на то костела, в котором, согласно строго соблюдавшемуся в семье обычаю, я был приведен к первой исповеди.

Жили мы крайне бедно. Отец мой, Гилярий Казимирович, с рассвета до заката работал на чужой ниве, но, как ни старался, прокормить свою семью не мог: кроме меня в ней было еще семеро детей, и все мал мала меньше. Видать, потому отец всегда был угрюм, а по отношению к нам, детям, строг, порой даже несправедлив, как мне казалось тогда. В хате над дверью висела розга, и нам, малышам, нередко приходилось испытывать ее удары, причем мне куда чаще, чем остальным братьям и сестрам: я был среди них самым беспокойным и строптивым.

К началу первой мировой войны наша семья перебралась на Киевщину. Отец стал батрачить у пана Даховского, владевшего огромными поместьями в Липовецком уезде. Только в селе Хейлово, где мы жили, у Даховского было четыре тысячи десятин земли, ему принадлежало имение с большим парком и господским домом в Лескове, а также земля в небольшой, окруженной лесом деревне Матвеихе. Рассказы селян о несметных его богатствах впервые заставили меня задуматься над несправедливостью, царящей в мире, и суровость моего отца становилась более понятной.

В свои пятнадцать лет я почти не знал грамоты. Польские дети могли учиться только в церковно-приходских школах (других здесь вообще не было), где местный священник вел уроки закона божьего.

- Мои дети не будут учиться у попа! - гневно восклицал отец, когда заходила речь о школе. - Никогда не допущу этого!

Отец был фанатичным католиком. Каждым воскресным утром он направлялся в костел за восемь верст от села. А вот мать, Паулина Болеславовна, не отличалась особой набожностью, хотя и соблюдала религиозные обряды. Это была кроткая и добрая женщина. Я помню ее всегда чем-то занятой по дому или же склоненной над колыбелью.

В долгие зимние вечера при слабом свете каганца мать всегда что-нибудь шила или штопала. Она обшивала не только всю нашу многочисленную семью, но и соседей, подрабатывая таким образом несколько пятаков. Ее любовь и ласка вспоминаются теперь как самое светлое в моем нелегком детстве. Когда своей натруженной шершавой рукой мать гладила мои вихрастые волосы, я крепко прижимался к ней, и сразу становилось легче на душе, таяли, исчезали жгучие мальчишечьи обиды.

Нередко я заходил с матерью в огород. Он, как и наш дом, был собственностью помещика. Нам принадлежали только цветы, за которыми заботливо ухаживала мать. Яркие, красивые, они росли вдоль забора, привлекая внимание прохожих.

От матери я на всю жизнь унаследовал любовь к цветам. Даже на фронте, в минуты затишья, собирал иногда скромные полевые цветы и нес их в свою землянку. Они напоминали мне далекое детство...

Моим лучшим другом был Нестер Снежко - не по годам серьезный и очень впечатлительный парень. Он был на несколько лет старше меня и посещал начальную школу в местечке Монастырищи. Бывало, я подолгу бродил возле дома своего "учителя", ожидая его возвращения из школы. Нестер приносил учебники и книги, над которыми я просиживал часами. Он привил мне любовь к книгам, а книги открыли предо мной новый, ошеломляюще богатый мир. Я начал внимательно присматриваться ко всему окружающему.

Жизнь Нестера оборвалась рано: он заболел скоротечной чахоткой. Я горько плакал на его похоронах и, вернувшись с кладбища, почувствовал себя осиротевшим.

Позже моим "университетом" стала сама жизнь. Хотя после революции я учился в народной школе, открытой в тех же самых Монастырищах, однако окружающая действительность, а также чтение книг дали мне гораздо больше, чем два класса, которые я успел закончить.

По вечерам над деревенскими садами плыли веселые и грустные, полные раздумья украинские песни. К поющим парням и девчатам присоединялись и молодые пленные австрийцы, волею судьбы очутившиеся в Хейлово. Они работали на помещика и в пределах его владений ходили свободно, без надзора. Дом, в котором они жили, находился рядом с нашим, и я вместе с друзьями часто проводил там свободное время. Австрийцы хорошо играли на губной гармошке, балалайке и мандолине. Это были простые деревенские парни, и я никак не мог понять, почему их называют врагами. Ведь мы, батраки (я в ту пору уже трудился на помещика), в полном согласии работали вместе с ними в поле, в саду, на конюшне.

- Сташек, пойдешь пахать под сахарную свеклу, - объявили мне однажды. Запряжешь семь лошадей а будешь их погонять.

- А кто за плугом? - спросил я.

- Да пленный, поляк...

Так я познакомился с Яном Новаком, бывшим солдатом австрийской армии, который стал потом моим закадычным другом и учителем, заменив покойного Нестера.

Хорошо нам работалось с Яном в поле, у него многому можно было поучиться.

- А что вы делали дома? - спросил я однажды.

- То же самое, что и здесь, - ответил Ян. - Разница лишь в том, что там я работал на графа Потоцкого, а здесь на пана Даховского. А это одно и то же.

Ян стал со мною откровенен. Я узнал от него о разделах Польши, о том, как кайзеровская Германия, Австрия и царское самодержавие угнетают польский народ. Он рассказывал мне о красоте польских городов, о Кракове, в котором родился. Я глубоко задумывался над его словами, но никак не мог понять, почему поляки, люди одной национальности, носят мундиры разных армий и воюют друг с другом.

- Ян, - спрашивал я, - а пан Даховский знает, что вы поляк? Помогает вам?

- Пан - он и есть пан, а мы с тобой холопы. Пан всегда будет поддерживать только богатого.

Помолчав, Новак сказал несколько тише:

- Верь. Придет время, и польский, и русский, и украинский народы будут хозяевами на своей земле.

У Яна были золотые руки, он все умел делать: сложить печку и запаять таз, отремонтировать плуг и починить борону. Делая все это охотно, с задором, он в то же время словно бы в шутку высказывал и свои "крамольные" мысли, находившие живой отклик у крестьян.

Еще накануне войны наш помещик уехал в Австрию, где и был интернирован, однако через год неизвестно какими путями возвратился в свое имение. Этот факт весьма наглядно убедил меня в том, что тяготы войны несет на своих плечах только простой люд, а паны, хотя и находятся иной раз по разные стороны линии фронта, всегда сговорятся между собою.

С приездом пана старый господский дом ожил. В конюшнях снова появились верховые лошади: Даховский был страстным лошадником, и племенные скакуны из его конюшни высоко ценились на ипподромах.

Тем летом меня взяли посыльным в контору управляющего. Я стал получать небольшую плату, хотя моими услугами пользовались все, включая барских лакеев. Целый день, бывало, только и слышалось:

- Сташек! Беги на конюшню!

- Сташек, давай на мельницу!

Вечером я чувствовал острую боль в ногах. Ныла спина от постоянных тумаков, которых не жалели ни пан управляющий, ни многочисленные дворовые.

Как-то в контору принесли депешу с известием, что лошадь из конюшни Даховского победила на скачках в Елизаветграде{1}. Доставить депешу в господский дом поручили мне.

Я стремглав бросился к железной калитке и очутился в чудесном парке. Внизу блестел большой пруд с зеленым островком посредине. А сколько там было цветов! Газоны и клумбы различных форм окружали и панский дом. Ошеломленный, я разглядывал все вокруг, вдыхая запах цветущих растений.

Не знаю, как долго я стоял, восхищаясь этой картиной. К действительности меня вернул собачий лай. Придя в себя, я увидел пана Даховского, идущего вдоль аллеи со сворой псов. Подбрасывая вверх куски сахара, он любовался ловкостью своих собак, хватавших высоко в воздухе лакомую добычу. Мне подумалось в эту минуту, что у нас дома сахар не всегда бывает и к чаю, что отец никогда не позволяет себе положить хотя бы один кусок в чашку и даже в удачливые времена пьет чай, держа в губах самую маленькую крошечку сахара.

- Ты чего здесь? - прикрикнул на меня сопровождавший помещика лакей.

- Ясновельможному пану депеша, - ответил я.

- Давай ее сюда! - протянул руку Даховский.

Прочитав телеграмму, он ухмыльнулся, затем глянул на меня и рявкнул:

- А ну, марш отсюда, пся крев!

С того времени меня уже больше не тянуло в господский дом. Я понял, что там живет очень бессердечный, злой человек. И понятие "богач" навсегда стало для меня синонимом жестокости.

- Учись во всем искать правду, Станислав! Жизнь - большая и мудрая школа, и ты многое еще узнаешь, - наставлял меня Новак, когда я рассказывал ему о своих унижениях и обидах.

...А в России нарастала новая революционная волна. С большим опозданием, но и до нас доходили вести о событиях в Петрограде и Москве, о волнениях в армии, о победе Октября. Начали и у нас поговаривать о раздело помещичьей земли. Составляли списки безземельных и малоземельных крестьян. В числе многих в них была занесена и фамилия Поплавского, рядом с которой стояла цифра 8. Весной 1918 года мой отец впервые засеял собственную землю восемь десятин.

Однако старый мир не хотел сдаваться - началась гражданская война. Через нашу деревню часто проходили теперь отряды красноармейцев, иногда задерживаясь на короткий привал. Затаив дыхание, слушал я их рассказы о Советской власти, о большевиках, о Ленине. С одним из таких отрядов покинул Хейлово и Ян Новак. С тех пор и я стал мечтать лишь об одном - вступить в Красную Армию, хотя отец и слышать о том не хотел. А вскоре и сама жизнь отодвинула на более поздние срони осуществление моего желания: Украина была оккупирована кайзеровскими войсками.

В тот день в школе, которую я посещал, шел урок арифметики. Учитель, немолодой уже человек с длинными, как у попа, волосами, с линейкой в руке, напоминавшей мне отцовскую розгу, расхаживал по классу, выискивая очередную жертву для истязания.

- Эй ты, мазур, - показал он на меня пальцем, - к доске! - Я уже привык к этому слову, хотя довольно долго не понимал его смысла. Так презрительно именовались в школе все польские ребятишки, украинских называли хохлами, а русских - кацапами, И только Ян объяснил мне потом, что "мазуры" - это жители Мазовии, окрестностей Варшавы.

К слову сказать, этот учитель математики одинаково не любил и русских, и поляков. Не случайно он подался потом в петлюровскую банду и в деревне больше не показывался.

Так вот. Не успел я подойти к доске, как кто-то воскликнул:

- Смотрите, войско...

Все бросились к окнам. Чеканя шаг, по улице шли солдаты в стальных серых касках, в тяжелых, подкованных сапогах. За ними шагали гайдамаки в своих смешных опереточных мундирах - сермягах, перепоясанных широкими ремнями, с короткими тесаками на боку.

Краткий период немецкой оккупации был для меня очередным жизненным уроком. Я видел, как помещики и другие богатеи тепло встречали недавних врагов своей отчизны. В усадьбе Даховского поселился немецкий генерал. В старом господском доме опять забурлила веселая жизнь. Из широко открытых, ярко освещенных окон вновь доносились звуки фортепьяно и песни. Перед шикарными каретами, подвозившими к дому гостей, широко открывались ворота, возле которых день и ночь стоял немецкий часовой, оберегая покой господ.

В Монастырищах, на соседнем сахарном заводе, в деревнях царил террор. Людей арестовывали, били, уводили неизвестно куда. Неумолчно свистел гайдамацкий кнут, раздавались крики и стоны истязуемых крестьян.