Читаем Тортик онлайн бесплатно

Этот эпизод случился давным- давно, в моем незабываемом беззаботном самом лучшем и счастливом советском детстве, в том самом веселом времени, когда мытье посуды, вынос мусора и уборку в комнате я считала домашней каторгой и непосильным трудом. Конечно! Ведь нужно было еще ходить в школу, да еще и по субботам, да еще и делать уроки и учиться на 4 и 5. А тут родители со своими «иди мой посуду», «сходи в магазин», «протри пыль» и прочими поручениями! Было ужасно обидно уходить рано утром в школу по субботам, когда мама еще спала глубоким сном, а папа сонный выходил на кухню, ставил чайник и делал мне бутерброды со вчерашними котлетами или мясом из бульона, которое не вошло в суп. Нет, бутерброды с котлетами и тонко порезанным мясом я любила, и только они и скрашивали мои субботние утра. Но все же было завидно – они (родители), значит, будут спать, смотреть телевизор и все такое, а я должна тащиться на улицу, вон из дома, в школу, да еще и сидеть там пять уроков!

В эту субботу наша семья, мама, папа и я, была приглашена в гости к старинным знакомым, которых я знала с самого моего рождения. Это были муж и жена, студенческие друзья моих родителей, и их маленькая дочка. У хозяйки был день рождения. Поэтому в пятницу вечером мама привезла домой торт «Полет», купленный в Москве, в кондитерском отделе кулинарии при ресторане «Будапешт». Мама работала в столице, в самом ее центре, на Кузнецком Мосту, поэтому имела возможность посещать тамошние магазины и иногда привозила домой разнообразные деликатесы и дефициты.

– «Вацлавского» не было, – с досадным вздохом прокомментировала мама, придя с работы вечером пятницы – пришлось купить этот.

– «Вацлавского»!» – как бы передразнивая маму, отозвался папа, – «Вацлавский» едят богатые! – назидательно продолжил он. Потом посмотрел на коробку с «Полетом» и ободряюще заметил:

– О! Так это ж мой любимый! А давайте его сами съедим, а для гостей Машка что-нибудь испечет по-быстрому! А, Маш, чему там вас в школе на труде учат? Блесни опереньем! – шутливо обратился ко мне папа.

– Я еще юбку не дошила, – в тон шутейному разговору ответила я, – домоводство на следующей неделе начинается, пока могу только яичницу и бутерброды!

– Да! С бутербродами и яичницей нас, пожалуй, в гости не пустят, – уныло констатировал папа, – ну что ж, придется отдать тебя на съедение гостям, – обратился папа к тортику, погладив его по коробке. Мы с мамой засмеялись, а папа, изображая скорбь унес торт на балкон.

Да! В те далекие времена на день рождения можно было подарить торт, и общественность за это никого не осуждала. Порой гости могли прийти с одним лишь букетом цветов или, например, подарить незатейливую безделушку, купленную в ближайшей галантерее, и открытку. Одни знакомые как-то подарили маме с папой на годовщину свадьбы, совпадавшую по дате с папиным днем рождения, портрет Ленина. И это было абсолютно нормально, хотя, лично у меня вызывало смех, и до сих пор вызывает.

На следующий день, придя из школы, я застала дома суету, присущую сборам на званный обед.

– Привет, зайчик! – крикнула из комнаты мама, заслышав мой приход, – разогрей себе обед, поешь, вымой посуду и давай быстренько собирайся. Нам через час обязательно нужно выйти, не то мы опоздаем!

Подумав о том, что пообедать можно и в гостях, тем более, что возиться не хотелось (особенно с мытьем посуды) я ответила:

– Спасибо, я не хочу!

– Это она специально так говорит, чтобы посуду не мыть, правда, Маш? – вмешался папа, – Маша, покушай, а то похудеешь! – и папа с мамой захихикали.

Я тоже понимала, что это, конечно, шутки, но моя подростковая нервозность кричала мне во всю голову, что они (родители) бьют меня по самому больному! В ту пору мне было 13 лет – наступил самый проблемный возраст. Я очень хорошо помню себя в это время, когда дети уже не маленькие, но еще и не взрослые. А им кажется, что они уже все в жизни знают, имеют права самим решать, как жить, во сколько ложиться спать, до которого часа гулять и с кем и все такое прочее. Многие подростки в этом возрасте становятся совершенно неуправляемыми, перестают слушать родителей и учителей, им хочется непременно показать свою взрослость, заставить любой ценой считаться с их мнением. Поэтому, на зло старшим, они начинают вычурно по-дурацки одеваться, разбавлять свою речь нецензурными словами, пробуют такие взрослые забавы, как сигареты и алкоголь. Даже те девчонки и мальчишки, которые продолжают прислушиваться к своим предкам и побаиваются преподавателей, все равно выражают, нет-нет, свой решительный протест. В ответ на любые замечания и даже безобидные шутки в адрес такого взрослеющего ребенка, душа его закипает с быстротой электрического чайника и эмоции прорываются наружу из ее глубины в виде слез, красной краски на лице, раздраженных выкриков и прочей истерии. Подросткам кажется, что весь мир взрослых ополчился против них, пытается подавить их волю и лишить свободы. Кажется, что каждый взрослый норовит побольнее обидеть подростка и высмеять его пред такими же взрослыми. А еще им кажется, что мамы и бабушки нарочно позорят их перед ровесниками, заставляя надевать шапки, покупая немодные сапоги и куртки, не позволяя краситься (хотя бы в школу). Подростка бесит, когда мама или бабушка называют взрослого отпрыска, скажем Михаила, Мишенькой в присутствие его друзей. Это может вызвать в Мишеньке бурю негодования и грубость по отношению к бабушке или маме. И взрослые женщины вынуждены потупившись извиняться и отходить в сторону, потому что хорошо понимают свое дитя и не хотят, чтобы оно нервничало.

Так вот, папина шутка о похудании тоже вскипятила чайник моей души, и лицо мое моментально вспыхнуло гневом. Я молча протопала в свою комнату и закрыла за собой дверь, показывая тем самым, что я не потерплю такого ко мне отношения. Родители тихонько засмеялись за дверью.

Ах, эти девочки! Девчонки-подростки! Обязательно находят в себе огромное количество безобразных недостатков и терзаются из-за этого страшными душевными муками. Одни из юных девушек кажутся себе неимоверно толстыми, и, завидуя худышкам, посильнее затягивают пояса платьев на талии и пытаются ничего не есть. Худышки же, наоборот, считают себя чересчур костлявыми и завидуют более пышным формам. Девочки с прямыми волосами пытаются всеми правдами и не правдами попасть в салон красоты, дабы сделать химическую завивку волос. А кудрявые стремятся во что бы то ни стало распрямить свои кудряшки, сравнивая свое отражение в зеркале то с легендарным поэтом Пушкиным, то с овечкой. Те, кто все детство проходил с косичками, стараются подстричься как можно короче, а те, у кого была стрижка, втирают в кожу головы разнообразные снадобья, стремясь ускорить рост волос…. Девчонкам кажется, что именно из-за их безобразной внешности, мальчики на них не обращают внимания. У мальчишек же, на мой взгляд, присутствуют похожие проблемы. Они тоже хотят выглядеть брутальными, как герои популярных боевиков и также завидуют какому-нибудь рослому и мускулистому сверстнику, который значительно больше похож на киношного героя. Поэтому большинство из них стремятся подражать какому-нибудь своему альфа-однокласснику или, выражаясь публицистическим языком, неформальному лидеру. И, если это лидер начинает проявлять внимание к какой-нибудь девчонке, то и все мальчишки в классе, повинуясь древнему стадному инстинкту, тоже начинают бегать именно за ней! Так было во все времена – всегда в классе была одна девочка, в которую влюблялись все мальчики. И это вовсе не по тому, что остальные девочки хуже – просто так устроен мужской мир!

Но это мне сейчас все ясно, с высоты, так сказать, прожитых лет! А в далеком 1987 году я казалась себе слишком толстой. Сейчас, рассматривая школьные фотографии, я понимаю, что и я, и мои подружки были очень симпатичными – не толстыми, не худыми, не кривоногими…. Но на заре своей туманной юности мне все виделось совершенно иначе. Как и всем девочкам того времени, мама не позволяла мне наносить макияж (особенно в школу). Но, как вы понимаете, я все равно покопалась в тумбочке под трельяжем и, конечно же, присвоила себе заброшенные мамой старые, почти использованные, светло-зеленые тени, несколько заканчивающихся губных помад и засушенную темно-синюю «плевательную» тушь. Возможно, кто-нибудь еще помнит этот раритет. Тушь в продолговатой маленькой пластмассовой коробочке, в которую надо было капнуть воды (или поплевать), потом потереть жесткой щеточкой, что бы тушь стала жидковатой и только после этих процедур наносить ее на ресницы. Тушь ложилась не ровно, комками, что делало ресницы невероятно толстыми и гротескно-объёмными.

Вот и сегодня я решила в знак протеста накраситься. Пусть родители не думают, что я маленький ребенок! Нанеся на глаза зеленоватые мамины тени и выкрасив ресницы темно-синей тушью, я залюбовалась своим отражением. Мне казалось, что я неотразима. Осмотрев себя еще раз, я твердо решила, что мне кое-чего не хватает. Вынув из ушей скромные сережки-капельки, я достала свою шкатулку с драгоценностями и выудила оттуда огромного размера пластмассовые серьги – огромные, сантиметров 5 в длину и около 1,5 в ширину ромбы, кустарно оклеенные косыми блестящими красными, серебристыми и синими полосками какой-то пластиковой фольги. Я купила их в коммерческой палатке аж за целых 3 рубля! На тот момент все самые крутые девчонки носили именно такие аксессуары. Конечно же, о своем приобретении я не спешила сообщать родителям, тем более о стоимости оного. Хоть деньги были мной честно сэкономлены за несколько месяцев на молочных коктейлях и школьных перекусах, но все же, думала я, родителям это вряд ли понравится. Итак, нацепив на уши эту, как сказал профессор Преображенский про галстук Шарикова, сверкающую чепуху и уложив свои, подстриженные длинным ежиком, волосы на манер прически героини фильма «Интердевочка», я получила почти полное моральное удовлетворение.

За дверью стояла суета, присущая сборам на званный ужин.

– Андрей! – восклицала мама, – Ну что ты сидишь, иди в душ, иди брейся!

Папа с невозмутимым видом сидел в кресле за журнальным столиком и слушал радио. Папа всегда слушал радио. Мне кажется, что он любил и уважал радио гораздо больше, чем телевизор. Папа работал на круглосуточном производстве в разные смены – неделю в дневную, неделю в вечернюю и неделю в ночную – поэтому режим его сна был начисто сбит. Иногда его одолевала бессонница, и тогда он очень-очень тихо включал свою любимую радио-магнитолу, Vef-260-Sigma, и слушал ночные каналы. Частенько ему удавалось попасть на радио «Свобода», вещающее из США, которое они с мамой обзывали «вражеский голос».

– Хватит слушать вражеские голоса! – негодовала мама, – Надевай рубашку! Вечно ты тянешь время!

– Зато ты вечно бежишь впереди паровоза! – как всегда с юмором парировал папа, – Сейчас опять припремся раньше всех, и ты опять будешь в парадной форме селедку помогать чистить! Каждый раз одно и то же – приходим в гости, а хозяева еще в бигудях и в исподнем! Даже не удобно!

– Ага! Зато ты вечно выходишь в последнюю минуту, а потом летишь, как угорелый, и я за тобой бегу, как собачка!

Эти незлобивые родительские перебранки меня всегда очень смешили. Мама с папой никогда не ссорились всерьез, но любили подколоть друг друга, чтобы потом самим над этим посмеяться. Настроение у меня поднялось, и я вдруг вспомнила про старые мамины замшевые финские сапоги, с высоченными танкетками, на «манной каше». Мне подумалось, что они станут идеальным завершением моего, как теперь говорят, лука. Мама сапоги забросила года два назад. Они были, без сомнения, очень качественными и теплыми, но к нашим подмосковным зимам не очень подходили. Зимой в Москве и Подмосковье бывает порой дождливо и слякотно, а замша этого не выносит. К тому же раньше дороги не очищали от снега до самого асфальта, поэтому они были иногда довольно скользкими, и на зауженных к низу, как киль корабля, танкетках ходить по льду было затруднительно и даже опасно. К тому же у мамы появились кожаные итальянские сапоги, на каблучке умеренной высоты.

– Мам, а мам, – миролюбиво позвала я, выйдя из своего укрытия, – а можно я сегодня надену твои замшевые сапоги?

Мама, сновавшая туда-сюда по квартире в бигудях, парадной блузке, надетой на комбинашку, но пока без юбки, остановилась и посмотрела на меня. Судя по ее взгляду, мой вид ее несколько удивил. Она смерила меня глазами, посмотрела на мои серьги, как профессор на Полиграфа Полиграфовича, и, сделав вид, что все в порядке, ответила:

– Мне, конечно, не жалко, надевай, но в них ведь не удобно – скользко!

Вскричав про себя «ура!», я полезла на полку за сапогами.