Читаем Томас онлайн бесплатно
Ещё злоба. Да, злоба. Только жить начали, новые посёлки везде строились. Мне через два года обещали квартиру. Если женюсь. Вот, женился... Невестушка уже прибыла... Не пожил по-людски... Как мне там стало больно! Не страшно, а больно и обидно. За несправедливость, за неуважение. Мы же шли в шахту, прекрасно понимая, чем рискуем. Каждый день был особенным, каждая смена. Знание, что этот луч солнечный на твоих плечах может быть последним... И ты уже не поднимешься, не увидишь света. Оно вносит особую трезвость, придает силы и веру, что ты чего-то стоишь, ты лучше, чем есть на самом деле. Ярость. Меня обуяла ярость из-за того, что не увижу, как вырастут деревья, посаженные нами на субботниках. Сколько новых песен я никогда не услышу. А ещё мне нравилась одна девушка...
Старик посмотрел на жену и его подбородок дрогнул.
— Но с ней я так и не заговорил. Эта моя трусость мне тогда показалась такой жалкой, и я весь был жалким, беспомощным, ни к чему не годным человеком... Точно знаю, что в тот момент, когда пришла Смертушка, я не плакал, потому что я был в бешенстве!
Вы не поверите, но случилось чудо. Она заговорила со мной. Она сказала, что пришла посоветоваться. Хорошие люди просили за меня, желали мне спасения и ей трудно им отказать. Мать почувствовала неладное и стала усердно молиться, что опять же, всё усложняет и ей тяжело делать свою работу. Поэтому Смертушка, это я помню как сейчас, сказала вот что: «Хорошо, я могу даровать тебе жизнь, но этого ты должен захотеть сам. Злость придаст силы, и ты выживешь», — она сказала. «Но потом, как бы ты меня не звал, за тобой я не приду, а приду в самый смешной момент, и мы будем хохотать вместе», — вот что я услышал.
Дед Тарас вдруг впервые за время застолья улыбнулся, и все увидели, каким он был в молодости — ироничным, при этом, где надо упорным, злым до работы, смешливым, по-мужски красивым.
Старик коснулся плеча Томаса и сказал с улыбкой:
— Когда понял, что выживу, то в голове моей все сместилось, перевернулось, великан исчез, и я стал сражаться не с болью в ногах и жаждой, а со временем. Помогла мне в этом, кстати, сама Смертушка. Она была рядом и развлекала, как могла. Рассказала, как переживают за нас друзья-шахтеры, сколько спасателей пробиваются к нашему пласту через завалы породы. Потом стала объяснять, что будет происходить в будущем год за годом. Я сначала испугался, спросил, зачем она мне это рассказывает, я же всё увижу своими глазами, а она захихикала. Хорошо, говорит, увидишь своими глазами. Но рассказ не прервала. Я там ещё долго-долго-долго лежал, а она всё говорила-говорила-говорила... Наконец, я крепко заснул, а очнулся уже от электрического света и оттого, что в меня кто-то тыкал обушком. Это был твой дед. Как мне потом в больнице рассказывали, он обладал какой-то змеиной гибкостью и нюхом. Пробивал норы и как тот крот, первым под завалами находил горняков. Живых и мертвых. Освободив, он передал меня другим ребятам из бригады горноспасателей, а потом, уже не спеша, дождавшись крепежников, вытащил трёх погибших моих друзей. Этому нет объяснения, но он словно чувствовал, когда надо действовать срочно, а кто уже мертв. То, что делал Коля Торец, было чудом. Твой дед — настоящий герой. Да ты и сам это знаешь, верно?
Старик налил себе и Тихоне. За столом все молчали.
— Жаль, что он так рано ушел от нас. Давай, дружище, ещё раз помянем. Колю.
Дед Тарас замолчал. В комнате недолго царила тишина. Вдруг словно тумблер с раздела «слезы» повернулся на сторону «смех» и все оживились: дети зашумели, зазвенела посуда, заскрипели ножки стульев, зятья потянулись за бутылками. Выпили, закусили, снова выпили, а потом кто-то снял со стены гитару и полились песни. Сначала вечные «Старый клён», «Надежда», «А годы летят, наши годы как птицы летят», затем шахтерские про молодого коногона, добрую маму и «В чистом небе донецком», где была любимая всеми горянками строчка «что ты знаешь о солнце, если в шахте ты не был». Всем известные куплеты объединили сидящих за праздничным столом. Глаза заблестели, щеки раскраснелись.
Внуки, опьяненные детством, стали отбивать ритм, стуча ложками по граненым стаканам, и взрослые их не одергивали. Гитарные струны резонировали с нервами, вибрировали и вызванные ими волны очищали, снимая накипь с человеческих душ. Все пели во весь голос, впопад и невпопад, а в общем хоре выделялась Леся Галаева. Сильное меццо-сопрано добавило в дом света и чистоты, а когда она взяла гитару и стала петь «Старинные часы», нараспев, словно это был старинный романс, за столом всё смолкло. Леся дошла до последнего куплета и все поняли, что она поет от имени жены деда Тараса и эти тихие, но в тоже время имеющие много смыслов строки, приобрели новое звучание.
— Старинные часы еще идут... Старинные часы — свидетели и судьи. Когда ты в дом входил, они слагали гимны, звоня тебе во все колокола.
Томас Чертыхальски скосил глаза вниз. Дед Тарас уже много лет не мог войти в свой дом. Под пледом у него были спрятаны два отрезанных выше колен обрубка.
