Читаем Том 30. Письма 1855-1870 онлайн бесплатно

Тэвисток-хаус,

3 января 1855 г.

Дорогой Сэржа,

Когда мы не получили, как обычно, на рождество Вашего письма, у меня было такое чувство, словно из рождественских праздников выпал какой-то кусочек и на месте его образовалась зияющая пустота. Вскоре, однако, Вы заполнили ее, и праздничная чаша вновь стала полновесной и звонкой.

Рождественский номер «Домашнего чтения», очевидно, дойдет до Лозанны примерно к середине лета. Около десяти начальных страниц — рассказ «Первого бедного путешественника» — написаны мною, и я надеюсь, что история солдата, рассказанная там, хотя бы немного взволнует Вас. Меня, в то время когда я писал ее, она волновала не на шутку и, мне кажется, тронула многих. Мы продали восемьдесят тысяч экземпляров.

Я только что вернулся домой после чтений в Рединге, Шерборне, Дорсетшире и Брэдфорде в Йоркшире. Что за аудитория! А ведь на последнем чтении сидело три тысячи семьсот слушателей, и, если бы не смех и аплодисменты, все они сошли бы за одного.

Меня огорчает то, что война так завладела мыслями англичан. Все прочие заботы и интересы померкли перед ней. Боюсь, нет никаких сомнений в том, что пройдут годы, прежде чем можно будет заикнуться о каких-нибудь внутренних реформах; каждый ничтожный рутинер грозно замахивается войной на всякого, кто пытается противиться его махинациям, и любой вопрос, связанный с ней, раздувается до таких несусветных размеров, что каким бы необходимым и полезным дело ни было само по себе, оно становится смешным.

При всем этом, на мой взгляд, нет ни малейшего сомнения в том, что Россию нужно остановить и что война была неизбежна ради будущего спокойствия мира [2]. Недавно герцог Ньюкаслский обратился с частным письмом к газетам, заклиная их соблюдать большую осторожность в сообщениях «наших собственных корреспондентов», по словам лорда Раглана [3], безвозмездно дающих русскому императору информацию, которая иначе обходилась бы ему (если бы ему вообще удалось получить ее) примерно в пятьдесят — сто тысяч фунтов в год.

Заявление это, как мне кажется, не возымело особого действия. Что до меня, то я нисколько не сомневаюсь в том, что наше правительство — это самое злополучное правительство, какое только можно себе вообразить, что от него никто (кроме некоторых чиновников) не ждет ни малейшего толку и что тем не менее заменить его абсолютно некем. Пожалуй, это самое поразительное последствие избирательных реформ, укоренившееся у нас, несмотря на возросшее общественное сознание.

Позвольте рекомендовать Вам, как собрату-читателю высокой требовательности, две комедии, обе они написаны Гольдсмитом: «Унижение паче гордости» [4] и «Добродушный человек». И та и другая восхитительны и так прелестно написаны, что их читаешь с наслаждением. Мой друг Форстер, написавший «Жизнь Гольдсмита», около года назад серьезно занемог и как-то вечером, когда я сидел у его постели, попросил меня почитать ему «что-нибудь гольдсмитовское». Мне попалось «Унижение паче гордости», и пьеса доставила нам такое огромное удовольствие, что, мне кажется, уже на первой странице он почувствовал себя лучше, а к пятому акту был совершенно здоров.

Я в восторге от Вашего рассказа о Холдимэнде [5], кланяйтесь ему от меня. Скажите ему, что дочь Сиднея Смита [6] на свои средства напечатала биографию отца, его избранные письма. Книга получилась очень удачная и во многом представляет его точно таким, каков он был в жизни. Я настойчиво убеждал леди Холланд [7] опубликовать ее, и, кажется, она выйдет примерно в марте.

Мой старший сын вернулся из Германии, главным образом (как мне кажется) для того, чтобы изучить деловую жизнь Бирмингема. Вся девятка здорова и счастлива, так же как миссис Диккенс и Джорджина. Обе мои дочери полны интереса к Вашим, а одна из них (кажется, я говорил Вам об этом, когда был на Елисейских полях) удивительно похожа лицом на одну из Ваших. Сейчас все они в страшном волнении из-за большой пьесы-сказки, которая будет идти у нас в ближайший понедельник. В доме негде повернуться от блесток, газа, евреев-костюмеров и театральных плотников. Передайте наш общий нежный и сердечный привет дорогой миссис Сэржа и Вашим прелестным дочерям.

Всегда думающий о Вас, мой дорогой Сэржа, и сердечно любящий Вас

Ваш преданный друг.

Тэвисток-хаус,

понедельник, 29 января 1855 г.

Мой дорогой мистер Риланд,

Я все еще пребываю в величайшем недоумении и никак не могу решить, что читать в Бирмингеме. Боюсь, что в будущем месяце осуществить нашу идею не удастся; какой же из двух приемлемых для меня месяцев предпочтительнее для Ваших бирмингемских намерений — май или декабрь?

Коль скоро я уже прочел в Бирмингеме две свои рождественские повести, я предпочел бы выбраться из этих теснин и выйти в открытое море какой-нибудь из моих больших книг. Я внимательно просмотрел «Копперфилда» (которого люблю больше всех своих книг), имея в виду подготовить для чтения рассказ, который назывался бы, скажем, «Хозяйство молодоженов и крошка Эмили». Но здесь остается еще одна огромная трудность. Дело в том, что в самой книге, стоившей мне неимоверных трудов, все события так переплелись между собой и так тесно слиты воедино, что я никак не могу выделить какие-нибудь из них из общего повествования и рассказать в течение положенного времени о том, как Пеготти искал свою племянницу, или же историю жизни Дэвида с Дорой. Если бы мне удалось этого добиться, получился бы чудесный рассказ, весьма увлекательный и вполне законченный.

Вот как обстоят дела. Не стыжусь признаться, что я и сейчас не могу без волнения взять в руки эту книгу (так велика была ее власть надо мной в ту пору, когда я писал ее) и что стоит мне только подступиться к ней, как я начинаю читать все подряд и при этом чувствую, что не смогу изменить в ней ни слова. Я не забыл о соглашении, которое мы заключили, прощаясь, и искал вдохновения, уставившись на корешки моих книг. Этот проект — единственный, к которому я постоянно возвращаюсь, и все же — ни малейшего успеха!

Преданный Вам.

Тэвисток-хаус,

30 января 1855 г.

Мой дорогой Найт,

Вы, разумеется, можете не опасаться того, что я сочту Вас бессердечным. Однако то, что Вы написали, настолько нелепо, что я чувствую, как возмущение Вами заполнило меня уже более чем на три четверти.

Моя сатира направлена против тех, кто не видит ничего, кроме цифр и средних чисел, против тех, кто олицетворяет собой величайший и злейший порок наших дней, против людей, чья деятельность еще долгие годы будет наносить гораздо больший ущерб тому полезному и бесспорному, что есть в политической экономии, чем мог бы нанести я (если бы у меня было такое намерение) в течение всей своей жизни; против тех безмозглых идиотов, которые, ухватившись за среднюю температуру Крыма в течение двенадцати месяцев, готовы считать ее основанием для того, чтобы одевать солдат в одни нанковые мундиры в такую морозную ночь, когда и в меховой одежде недолго замерзнуть до смерти; против тех, кто берется утешать рабочего, вынужденного ежедневно вышагивать по двенадцати миль с работы и на работу, сообщая ему, что среднее расстояние между двумя населенными пунктами по всей Англии не превышает четырех миль. Ба! Да какое же отношение имеете Вы ко всей этой чепухе?

Когда я прочту эту книгу, я поставлю ее на отдельную полку, рядом с «Однажды». Я зарыл бы свою трубку мира и послал Вам этот воинственный клич тремя-четырьмя днями раньше, если бы не читал в это время в Брэдфорде для небольшой аудитории в три с половиной тысячи слушателей.

Искренне Ваш.

Тэвисток-хаус,

среда вечером, 31 января 1855 г.

Мой дорогой Хант,

Не могу допустить, чтобы прошел еще один месяц, а я по-прежнему так и не написал Вам хоть несколько строк. Я давно уже собирался заглянуть к вам на чашку чая, так как считал, что это было бы единственным достойным ответом на ваше письмецо. Но все это время меня так бросало из стороны в сторону, я был так измучен всеми этими разъездами, вечной спешкой и неотложными делами, что вся моя жизнь превратилась в сущий водоворот.

На рождество я всегда стремлюсь сделать то немногое, что в моих силах, чтобы поддержать некоторые полезные воспитательные начинания, устраиваемые для жителей больших городов. Выполняя обещания, данные еще осенью, я побывал за то время, что мы с Вами не виделись, в Беркшире, Дорсетшире и Йоркшире. В промежутках между этими поездками я урывками виделся с детьми, которые все до одного съехались домой на праздники, водил их в «пантомиму» и ставил нашу традиционную новогоднюю пьесу-сказку, в которой «были заняты» мы все, включая малютку. Немало времени потребовал от меня мой старший сын, он только что вернулся из Германии, и мне надлежит ограждать его от демона праздности и следить за его первыми шагами на деловом поприще. Для моего второго сына (мы прочим ему карьеру в Индии) мне пришлось искать нового наставника. Он покинул отчий дом лишь сегодня и увез с собой сливовый пирог, коробку мармелада, такое же количество джема, двенадцать апельсинов, пять шиллингов и целый бочонок слез. Из-за инфлюэнцы я никуда не выхожу из дому, а на той неделе собираюсь в Париж. Я уже не говорю о таких пустяках, как этот гигантский волчок, именуемый «Домашнее чтение», который неустанно совершает свой еженедельный оборот и при этом жужжит: «Не забудь обо мне»; или о комитете, где мы с Форстером [10] занимаемся довольно важными для литераторов делами [11], и ограничусь заверением, что все это время я был очень занят.

В Париже я думаю пробыть не более полутора-двух недель, а по возвращении домой надеюсь очень скоро повидаться с Вами.

Прочли ли Вы Брустера и Уивэлла? Не отсылайте их, я за ними зайду. Не правда ли, любопытно, что, невзирая на остроумие и ученость обоих авторов, заканчивая чтение, чувствуешь себя ничуть не более умудренным, чем в его начале.

Один из моих генуэзских друзей недавно прислал мне большую жестяную трубку со множеством снимков, где запечатлены героические эпизоды войны пьемонтцев против австрийцев. Эти приметы свободолюбия и отваги на сонных улочках старинных городков вызвали у меня то же странное чувство, которое я испытал, когда пятнадцать месяцев тому назад вновь посетил Геную и неожиданно увидел оживленный город, где целые мили новых, напоминающих Париж улиц дерзко взирали на Страда Нуова и Страда Бальби, увидел воинственного часового, несущего караул у здания муниципалитета, оркестр, исполняющий национальные мелодии на открытой террасе одного из кафе, где во время моего последнего визита в Геную помешалась большая семинария иезуитов. В Альбаро дом, в котором прежде жил губернатор (в мое время — русский), пуст, по двору проходит колея; на улицах продаются дешевые газеты, и люди говорят о политике!

Преданный Вам.

3 февраля 1855 г.

…С каждым часом я все больше укрепляюсь в моем давнишнем убеждении, что наша правящая аристократия и ее прихвостни ведут Англию к гибели. Я не вижу тут ни проблеска надежды. Что касается общественного мнения, то оно так безразлично ко всему, связанному с парламентом и правительством, и так индиферентно, что я не на шутку обеспокоен этим положением и вижу в нем весьма зловещее знамение… Сегодня утром я придумал одну штуку для «Домашнего чтения», на мой взгляд, довольно удачную. Тонкая сатирическая миниатюра — пересказ недавно найденной арабской рукописи в духе арабских сказок, под названием «Тысяча и одно жульничество» [12]. Популярные сказки в новом варианте…

Хэвисток-хаус

пятница вечером, 9 февраля 1855 г.

Моя дорогая мисс Кинг,

Хочу прежде всего покончить с самой неприятной частью своего письма. Я очень сомневаюсь в возможности опубликовать Вашу повесть частями.

Однако, на мой взгляд, она обладает весьма значительными достоинствами. Меня смущает, во-первых, опасение, что занимательность книг, подобных Вашей, пострадает от опубликования частями, во-вторых — Ваша манера изложения. Ваши герои недостаточно обнаруживают свои намерения в диалоге и в действии. Вы слишком часто выступаете в роли истолкователя и делаете за них то, что они должны делать сами. Для впечатления, производимого любой книгой (а особенно книгой, печатаемой отдельными выпусками), весьма пагубной является длительная задержка в развитии действия, подобная той, которую Вы делаете, чтобы познакомить читателя с прошлой жизнью священника. Могу еще упомянуть, что, на мой взгляд, мальчик (ребенок от второго брака) какой-то слишком «жаргонный». Мне знаком мальчишеский жаргон, присущий мальчуганам такого типа и такого возраста; но если принять во внимание роль этого персонажа во всей истории, то, на мой взгляд, автору следовало возвысить и смягчить этот образ, более ярко выделив в нем пылкость и жизнерадостность юности, романтическую ее сторону. Мне также кажется, что диалоги между госпожой и горничной-итальянкой условны и неестественны. В особенности это относится к горничной и более всего заметно в сцене накануне убийства. Если окажется, что основное препятствие устранимо, я взял бы на себя смелость подсказать Вам способы исправления книги.

В Вашей повести такое множество удачных штришков, придающих ей естественность, страстность, искреннюю взволнованность, что мне бы очень хотелось поразмыслить над ней еще немного и попытаться, сократив ее в нескольких местах, сделать из нее, скажем, четыре части. Я не особенно уверен в успехе, ибо, читая ее позавчера вечером, отметил про себя все связанные с этим трудности, но уверяю Вас, мне очень не хочется отказываться от произведения, обладающего такими достоинствами.

В воскресенье утром я дней на десять уезжаю в Париж. Не позднее чем через две недели я рассчитываю вернуться. Если вы позволите мне подумать на досуге, то за этот срок я, во всяком случае, сделаю все от меня зависящее, чтобы окончательно убедиться в правильности моей оценки. Однако, если во время моего отсутствия у Вас появится желание забрать рукопись, с тем чтобы опубликовать ее каким-либо иным способом, Вашей записки — всего в несколько слов — к мистеру Уилсу в редакцию «Домашнего чтения» будет достаточно, чтобы тут же получить ее. Еще раз со всей искренностью заверяю Вас, что достоинства Вашей повести произвели на меня очень большое впечатление, которое, я полагаю, было бы не меньшим, даже если бы она принадлежала перу человека, мне совершенно незнакомого.

Искренне Ваш, дорогая мисс Кинг.

Тэвисток-хаус,