Читаем Том 2. 1918-1938 онлайн бесплатно

Редакционная коллегия и составители: Н.Б. Автономова (ответственный редактор), Д.В. Сарабьянов, B.C. Турчин

Публикации, комментарии и переводы: Н.Б. Автономовой, Н.И. Дружковой, Д.В. Сарабьянова, В.С. Турчина

Художественное оформление Андрея Бондаренко

Издание подготовлено при финансовой поддержке Петра Авена.

© Переводы и комментарии, коллектив авторов, 2001, 2008

© Национальный музей современного искусства (Центр Ж. Помпиду, Париж), 2001, 2008

© «Гилея», 2001, 2008

© Офрмление, А. Бондаренко, 2008

ISBN 5-87987-046-4

Для занятия искусством необходимы 2 условия:

1. Наличность внутренней жизни художника, т. е. того присущего ему внутреннего мира, из которого естественно рождаются замыслы произведений, — условие прирожденное.

2. Наличность положительных объективных знаний, являющихся необходимым условием для осуществления замыслов в форме художественного произведения, — условие, вырабатываемое опытом всей жизни художника.

Второе условие получает свое начало в школе. Художественная форма, необходимая каждому данному художнику, образуется в свою очередь из двух родов знания:

1. Знание некоторых постоянных принципов искусства, некоторых правил, соответствующих данному времени, и знание свойств и сил художественного материала вообще.

2. Знание личное, необходимое именно данному художнику, и по большей части ему одному.

Это второе знание художник может почерпнуть лишь из себя самого, т. к. оно нужно для выявления его специальных форм, а через них самой личности художника.

Первое же знание приобретается не внутри себя, а извне художника лежащих источников — вначале из условий школьного времени.

Таким образом, задачей учебного времени должно быть получение определенных знаний некоторых общих законов искусства, знаний, свойственных определенным видам искусства (живописи, скульптуре и т. д.), знаний материала и техники. В школе вообще, какими бы формами живопись ни оперировала (предметными или абстрактными), должен быть пройден определенный путь, должен скопиться запас знаний, приобретенных в целом ряде упражнений:

1. Упражнения над живой натурой — спокойной и подвижной.

2. Упражнения над мертвой натурой.

3. Работы по впечатлению.

4. Работы эскизные, композиционные и т. д.

Для занятий же абстрактной живописью необходимы специальные упражнения над отвлеченными формами — обязательные не для всех учащихся, а лишь для тех, которые проявят специальный к тому интерес.

Руководитель мастерской должен дать учащимся возможность работать совершенно свободно; без всякого давления на индивидуальные склонности, а поэтому его обязанностью является давать учащимся те знания, которых они в данное время ищут, независимо от индивидуальных целей самого руководителя.

Каждый истинный художник непременно должен най[ти] и най[дет] именно ему нужную форму. А отсюда вытекает:

1. Что школа может и должна облегчить ему эту задачу сообщений тех уже имеющихся в искусстве общих знаний, на поиски которых он без школы потратил бы много времени непроизводительно.

2. Что школа не должна давать ему какую-нибудь определенную, уже готовую форму, ему не свойственную], а может быть и враждебную его духу. Подобное давление имеет и всегда имело непременным последствием или удушение более слабого дарования, или, в лучшем случае, у более сильного дарования потерю времени и ненужные, по существу, усилия на то, чтобы избавиться от вредных данному художнику привычек или, еще хуже, воззрений (усилия, от которых школа обязана освободить учащегося).

Таким образом, школа должна, не ведя учащегося на помочах, а лишь облегчая ему вначале его собственный путь, развивать в начинающих художниках самостоятельность. Художник должен сам найти свой путь, каких бы это ни требовало от него усилий (усилия, от которых школа не имеет права освободить учащегося).

Если же художник, стараясь избегнуть этих усилий, связанных часто со страданиями, пой [дет] по уже готовому и не соответствующему ему пути, то работы его будут мертворожденными: ложь карается в искусстве смертью. Беспримерное же многообразие и внешнее противоречие форм искусства в наше время и повелительная необходимость к созданию все новых форм в будущем делают опасность ложно избранного пути особенно угрожающей: учащийся может быть направлен в ту сторону, которая лежит в диаметрально противоположном направлении от его истинного пути.

Поэтому выявление личных склонностей учащихся необходимо начинать с общего для всех приема изучения материальной натуры — живой и мертвой. Со временем сами собой создадутся группировки учащихся — по степени знаний и склонности — специальных занятий и их приемов.

Привычный глаз равнодушно отмечает знаки препинания. Равнодушно передает он свое впечатление мозгу, и по этим значкам мозг судит о большей или меньшей законченности мысли.

Точка есть завершение более или менее сложной мысли. Она как будто не имеет своей жизни и сама по себе ничего не обозначает.

Привычный глаз равнодушно скользит по предметам. Притуплённое ухо собирает слова и механически переливает их в сознание.

Внешняя целесообразность и практическое значение всего окружающего нас мира закрыли плотной завесой внутреннюю сущность видимого и слышимого. И звучание явлений, их лучеиспускание часто даже и не подозреваются нами.

Эта плотная занавес[ь] скрывает от нас неисчерпаемый материал искусства. А между тем там-то живут бесчисленными толпами живые существа — каждое со своей сущностью и со своей судьбой — из бесконечных масс которых могли бы и будут скоро и уже начали выбирать разные искусства нужный им строительный материал.

Таковы запасы живописи (абстрактной и реалистической), скульптуры, поэзии, танца — всех искусств.

В этих немногочисленных строках я остановлюсь в этот раз только на одном, самом маленьком, приближающемся в своей величине к «ничто», но живом и сильном существе — на точке.

Самая привычная встреча с этим живым и сильным существом происходит постоянно в писанных или печатных строках, где это существо является внешне целесообразным знаком с фактическим значением.

Производя с этой обычной нам точкой несколько экспериментов, я постараюсь разорвать плотную завесу, отделяющую от нас внутреннюю сущность точки и заглушающую ее внутреннее звучание.

Я ставлю здесь

·

от такого незначительного события колеблется целый мир. Точка стоит не на месте, и ее внешняя целесообразность пострадала до корня. Привычный глаз уже потерял свое полное равнодушие. Он несколько озадачен и оскорблен. Читатель объясняет наблюдаемую ненормальность опечаткой или случайностью. И при том — при другом объяснении практическое значение точки осталось непоколебимым. Но уже завеса надорвалась, и из-за нее выглянул тайный смысл точки: переживание ее стало более сильно, и хотя поверхностно, но до уха достигает ее внутреннее звучание.

Я опрокидываю практическое значение точки и ставлю ее здесь:

·

Этим я вырываю точку из обычных ей условий жизни: она стала не только нецелесообразной, но и практически бессмысленной. Она стала переломившим перегородки условности существом у порога самостоятельной жизни с самодовлеющей судьбой. Плотная завеса лопнула до верху, и удивленное ухо ловит незнакомое ему звучание, новую для него речь прежде немого существа.

Я окончательно порываю связь точки с будто бы органически свойственной ей средой и переношу ее в необычайные условия полной свободы и от внешней целесообразности, и от практического значения. Читатель, сразу превратившийся в зрителя, видит точку на чистом листе бумаги. Он прощается с сошедшим с ума знаком препинания и видит перед собой графический живописный знак. Точка, освобожденная от своей насильственной службы, сделалась гражданином нового мира искусства. Занавес[ь] сорвана и внутреннее звучание полно вливается в способное слышать ухо.

Дверь распахнулась настежь, и я зову своего читателя войти в тот новый мир, который зовут то храмом, то мастерской и неизменное имя которому искусство.

В своей маленькой задаче я сделал пока все, что мог. А уже сам читатель, ставший зрителем, должен открыть свои глаза и уши.

Я иду уже испытанным путем и оправданным приемом срываю завесу с судеб нового существа, ведущего свое происхождение от той же точки.

Когда точка получила больший или меньший толчок и прокатилась большее или меньшее пространство. От этих движений родились два новых знака с внешней целесообразностью и практическим значением. Эти два знака встречаются нами в тех же писанных или печатных строках:

во-1-х, короткий штрих, связь или перенос;

во-2-х, длинный штрих, тире —.

Читатель, превращающийся в зрителя, постепенно отнимает у этих знаков их внешнюю целесообразность, а потом и практическое значение и сразу получает на чистом листе бумаги второй графический знак, второе графическое существо ______________ линию.

Двумя графическими существами — точкой и линией — исчерпывается в основе весь материал целого отдела искусства — графики.

Точка получает возможность увеличиваться в своем размере беспредельно и становится пятном. Ее дальнейшей и последней возможностью является изменение ее границ, причем она переходит от чисто математической формы большого или меньшого круга к формам неограниченной гибкости, разнообразия и отрешения от схематичности.

Судьба линии более сложна и требует особого описания.

Перенесение линии на свободное поле рождает ряд воздействий глубокой важности. Внешняя целесообразность превращается во внутреннюю. Практическое значение становится отвлеченным. Вследствие этого в линии открывается внутреннее звучание художественного значения.

Совершается коренной переворот, и плодом его является рождение языка искусства.

Линия переживает ряд судеб и каждая ее судьба создает особый специфический мир — начиная от схематической ограниченности и кончая неограниченной выразительностью. Тут через эти миры идет все большее освобождение от инструмента и приводит к полной свободе выражения.

Сначала линия получает возможность двигаться по прямой в разных направлениях: направо, налево, вверх и вниз, а также и во всех межлежащих направлениях. Так возникает мир прямых линий, которые своей [длиной], направлением, встречей между собою, пере [сечением] одной с другой дают достаточно выразительный материал для примитивного графического выражения.

Линии, встречаясь своими концами и ограничивая собою определенные пространства, создают новые существа — плоскости. Как прямые линии, так и созданные ими плоскости останутся в пределах геометрических фигур: треугольника, квадрата, ромба, трапеции и т. д.

Говорящее этими формами графическое произведение относится к первому миру графического языка, жестких, резких выражений, лишенных гибкости и сложности. Мир чертежной графики с ограниченными средствами выражения — мир подобной речи без склонений, спряжений, предлогов, приставок. Как говорят первое время примитивные люди на иностранном языке: одни именительные падежи и неопределенные наклонения.

Наступает фазис первого освобождения линии от самого примитивного инструмента — от линейки.

Грохот сброшенной линейки громко говорит о целой революции и служит салютом при входе во второй мир — мир более свободной графики.

Возвращаясь к моменту возникновения линий, мы видим, что первоисточник его, точка, с самого начала своего движения неуклонно и равномерно уклоняется в сторону. Так встречается нам в новом мире новое еще нам существо — гнутая линия в ее схематической форме полукруга или параболы.

Эта форма есть более свободная линия, но все же подчиняющаяся точному и примитивному инструменту — циркулю — и способная поэтому найти точное наименование.

Здесь мы еще не покинули большей области графики, которая, соединяя в себе два описанных мира, может быть названа чертежной графикой.

Звон падения циркуля еще не окончательно освобождает линию от подчинения ее инструменту. Эмансипация линии от подчинения внешним условиям входит, однако, в свой предпоследний фазис. Линия дает длинный ряд новых движений угловатых и гнутых, не лишенных некоторой капризности или неожиданности, но которые все же укладываются в формы, определяемые разными гнутыми линейками. Это — мир арабесок, мир графики арабесок, часто обманно являющих мир полной свободы, под которым скрывается их рабское подчинение более сложному инструменту. Механичность и здесь, хотя бы и в скрытой форме, остается неизменным признаком этого языка.

Язык этот похож на официальный стиль казенных документов, где свободе выражения поставлены твердые рамки трафаретности.

Независимая рука сметает с пути судеб линии последнее достижение последней свободы — свободы выражения неограниченной.

И линия гнется, преломляется, стремится и меняется в самых неожиданных направлениях, всякий инструмент бессилен за нею угоняться. Наступает момент высшей возможности поистине бесконечного числа средств выражения, и мельчайший изгиб художественного чувства послушно отражается в мельчайшем изгибе линии.

Открылась дверь из ряда замкнутых пространств в пространство неограниченное — в мир чистой графики, чистого искусства.

Теоретик стремится разнести группы схожих между собой хотя бы отдаленно линий по рубрикам и найти этим группам хотя бы намекающее на их сущность определение, и возникает классификация линий по характеру их воздействия на зрителя. Потому что могут быть и существуют линии веселые, мрачные, серьезные, трагические, шаловливые, упрямые, слабые и сильные и т. д., и т. д. Подобно тому, как обозначается в линии музыкальная по своему характеру, как allegro, grave, serioso, scherzando.

Но эти попытки теоретика оправдываются линией только до известного предела: обозначения эти грубы и не могут исчерпать всей глубины, тонкости и определенной неопределенности форм свободной линии, и если даже и принять классификацию теоретика и обозначить какую-нибудь линию серьезной, то, подчиняясь этому определению в общем своем характере, эта линия насмеется над ним шаловливостью отдельных своих частей. Трагическое явит черты веселости, линия слабая в том или ином изгибе откроет упрямое стремление, линия тонкая утолстится неожиданно, чтобы снова сжаться в тонкий волосок. А что скажет классификатор, глядя на линию безразличную, которая сильна своею невыразительностью. Чуткий зритель знает, что невыразительность может быть выразительнее выразительности.

Слова стали бессильны и только соседнее искусство, напр[имер] музыка, может создать своими средствами нечто, однако, соответственное по духу чистой графике, язык которой во всей своей сложности и тонкости не может быть заменен даже другим искусством.

Небольшое место, доступное моим маленьким статейкам, не дает мне возможности даже затронуть здесь вопрос неизмеримой важности — о линеарной композиции.