Читаем Том 1 онлайн бесплатно

Когда отмечалось двадцатипятилетие со дня смерти писателя, Михаил Светлов сказал о Малышкине: «Малышкин — это чистота советской литературы…»

Да, в творчестве Александра Малышкина запечатлелись с особенной, родниковой свежестью главные устремления литературы социалистического реализма: ее романтика, ее мечта, ее вера, ее суровая правдивость, ее кровная связь с лучшими помыслами и чувствами миллионов людей. Для всего творчества Малышкина характерно напоминание людям о необходимости постоянного очищения всех переживаний, всех человеческих отношений, чтобы никогда не терялось в суете будней чувство главного, высокий смысл жизни. Эта лейтмотив творчества писателя — и это вместе с тем лейтмотив всей его жизни.

В облике Малышкина всегда восхищало соединение большой зрелости мужественного человека, много испытавшего на своем, к сожалению, коротком жизненном пути труженика, мастера и воина, с детским простодушием. В творчестве Александра Георгиевича тоже сказывались эти черты: ироничность, скептическое недоверие ко всему риторически-громкому, напыщенному и бьющее ключом веселое доверие к жизни, к людям; органическое чувство юмора и строгая серьезность во всем отношении к жизни, глубокое знание ее драматизма и трагизма — и столь же глубокое чувство возможности преодоления тяжелого и мрачного. Кокетство трагизмом жизни было столь же противно Малышкину в искусстве, сколь противна ему была и какая бы то ни было легкость, обтекаемость, поверхностность, помпезность. Он оставался одним из тех писателей, которые не поддались одической триумфальности, ложному монументализму, возвеличиванию одной личности за счет преуменьшения значения народа. Видимо, тут дали себя знать глубокие народные корни Малышкина, сказавшиеся и во всем его творчестве и во всем его характере. Он написал не так много: лирико-эпическая поэма в прозе «Падение Даира», повесть «Севастополь», первая часть романа «Люди из захолустья», ряд превосходных рассказов, в их числе такой шедевр, как «Поезд на юг». Но эти книги живут и будут жить, они поистине «томов премногих тяжелей», и одна из главных причин их прочной жизни заключается в том, что Малышкин всегда решал в своих произведениях коренную тему — тему-судьбу всей своей жизни, и эта тема всегда была темой-судьбой многих и многих людей.

Хочется еще сказать об одной черте облика Малышкина, в которой проявлялось его особенное обаяние. Это — сочетание простонародности с высокой интеллигентностью, а еще точнее: сочетание душевности русского мастерового человека с безупречной выправкой и изяществом манер отлично воспитанного офицера. Он был несколько ниже среднего роста (как будто для подтверждения своей фамилии), коренастый, подвижный и легкий, прекрасный танцор, рыцарски любезный с женщинами, серьезно и как-то вдохновенно образованный человек, наизусть, с великолепной задумчивой простотой не декламировавший, а, кажется, даже интимно рассказывавший на языке подлинника «Слово о полку Игореве», знаток русской истории и русской литературы. И всегда во всей его повадке напоминал о себе немножко озорниковатый выходец из русской уездной мастеровщины, всегда звучал в его интонациях особый, неуловимый, чуть насмешливый мастеровой говорок. Помню, на террасе Дома творчества Литфонда в Ялте мы, группа литераторов, принимали иностранных гостей. Малышкин отвечал по-французски, с корректной внимательностью на вопросы одной дамы; все шло по лучшим правилам этикета. Но когда дама спросила Александра Георгиевича, откуда он родом, он неожиданно перешел на родной язык и так выразительно, с такой смиренной и хитроватой миной сказал: «Пензенские мы…», что и русские хозяева и гости дружно расхохотались. Интонация, мимика, национальный русский юмор дошли до всех. Дама продолжала свои вопросы:

— Но это верно, что вы были морским офицером во времена премьера Керенского?

— Совершенно верно, madame, — вернулся Малышкин к французскому языку. — Я польщен тем, что madame известны некоторые данные моей скромной биографии. Позволю себе добавить, что я офицер Красной Армии…

Каковы же «данные скромной биографии» писателя?

Он родился в 1892 году в селе Богородском, Мокшанского уезда, бывшей Пензенской губернии. Умер в 1938 году. Отец его — крестьянин, ставший приказчиком. Детство Александра Георгиевича прошло в захолустном городке Мокшан, фигурирующем в его ранних рассказах и в романе «Люди из захолустья» под названием Мшанск. Печататься начал в петербургских журналах, будучи студентом историко-филологического факультета Петербургского университета. В своей автобиографической справке он писал:

«Детство и юность провел в уезде. 1910–1916 гг. жил в Петербурге. 1917–1918 гг. — Черноморский флот, плавание, минное траление. В 1918 г. последним матросским эшелоном, милю оккупационных войск, вернулся в Пензу. Принимал участие в гражданской войне. С 1919 г. — Красная Армия. Оперативная работа на Восточном, Туркестанском и Южном фронтах. В 1920 г. входил в состав оперативной ячейки 6-й армии, проделавшей известный маневр у Перекопа: Кременчуг — Борислав — Каховский плацдарм — Перекоп — Симферополь. В Таврии в 1921 г. написано „Падение Даира“».

Творчество Малышкина на редкость автобиографично, хотя, разумеется, очень далеко от копирования фактов, являясь высоким художественным обобщением. Автобиографичность как бы подчеркивает кровную, глубоко личную, особенно непосредственную связь автора со всеми судьбами людей, проходящими перед нами в его произведениях, с теми жизненными проблемами, которые решают для себя герои. Все то, о чем сообщил писатель в приведенной автобиографической справке, так или иначе нашло отражение в его творчестве. Уездная глухая жизнь проходит перед читателем в предреволюционных рассказах Малышкина. В «Севастополе» рассказывается о студенческих петербургских годах героя повести Шелехова, о краткосрочной военно-морской школе, в которой герой обучается накануне падения царского режима и, закончив ее, получает чин прапорщика, о службе мичманом на Черноморском флоте в месяцы керенщины, о начале Октябрьской революции — все это было пережито самим писателем. «Падение Даира» не могло бы быть создано, не будь автор участником изображаемых в этом произведении событий гражданской войны. Глубоко автобиографичны «Люди из захолустья» — и не только потому, что автор вместе с бригадой писателей выезжал на стройку гиганта первой пятилетки — в Магнитогорск (в романе — Красногорск), но прежде всего по глубокому внутреннему родству художника и всех обстоятельств его жизни с героями и их судьбами.

Предреволюционные рассказы Малышкина, недостаточно зрелые и самостоятельные, интересны лишь отдельными образами и мотивами. Но они дают ясное представление о народных, демократических истоках творчества одного из будущих зачинателей молодой литературы социализма, о характерных особенностях его стиля, зародившихся еще в то время, о некоторых постоянных темах его творчества, которые он решал в дальнейшем по-иному, по-новому, но которым оставался верен в продолжение всего своего художнического пути.

Сочетание точного бытового рисунка с лирическим устремлением характерно уже для этих ранних рассказов. Они представляют собою зарисовки мещанской уездной жизни дореволюционных лет, со всей ее повседневной густой пошлостью, дикостью и с обычными драмами, трагедиями и трагикомедиями одиноких «маленьких» людей. Герой рассказов — ремесленник, половой в уездной жалкой гостинице, «маленький» человек. Растерянный, придавленный действительностью. Уездная грубость, грязь — и в непосредственном соседстве с этими хмурыми красками лирические образы зари, тоскливо и неустанно зовущей к какому-то непонятно брезжущему, невозможному счастью. Мечта о празднике, о какой-то красоте, торжественные и призрачные облака, проплывающие мимо и мучающие своей недостижимой чистотой, «отблеском вечера… отблеском счастья…» (А. Блок).

Во всей атмосфере ранних рассказов Малышкина мы различаем влияние Блока: и в этом соседстве повседневной пошлости, невообразимой грязи с дразнящими неуловимыми образами мечты, зари, в фантастичности такого соседства, обостряющего призрачность и сна о счастье, и сна привычной суеты окружавшей действительности.

Мечта о счастье и ее насмешливая недостижимость — это и было темой начинающего писателя.

Александр Малышкин сразу стал в ряд основоположников литературы социалистического реализма, выступив со своей повестью «Падение Даира». Эта повесть входит в тот цикл прославленных произведений новой литературы, который ознаменован «Железным потоком» А. Серафимовича, «Чапаевым» Д. Фурманова, «Бронепоездом № 14–69» Вс. Иванова — советской литературы первой половины двадцатых годов, озаренной пламенем только что отбушевавших битв гражданской войны. Участники гражданской войны создавали литературу о гражданской войне нередко в самих походах, между боями, — так писалось «Падение Даира».

Лирическая субъективность и эпическая героика — вот художественный сплав «Падения Даира». Малышкин одним из первых приступил к решению исторической задачи литературы социалистического реализма: к созданию новой героической эпопеи, повествования о жизни и подвигах народа. Движение огромных народных масс, под водительством Коммунистической партии поднявшихся на великую историческую борьбу, — таким должно было стать содержание нового героического искусства. В центре новой эпопеи должен был стать образ самого народа как решающей силы истории. И в этом было новаторское значение «Падения Даира». Перед советской литературой стояла задача, — по выражению В. И. Ленина, — создания истории современности. Не отдаленные от современников события, как в «Тарасе Бульбе», «Войне и мире», а живая современность просилась в герои новой эпопеи. По всему своему складу Малышкин был художником-историком, живым участником и вместе с тем кропотливейшим исследователем исторических событий, он был историком-лириком.

Сюжетом «Падения Даира» непосредственно является само историческое событие. Автор создал романтическую картину легендарного штурма Перекопа, оставаясь верным точному воспроизведению конкретных исторических обстоятельств.

«Армия противника стояла за неприступными укреплениями террасы, пересекающей все пути на полуостров. Надо было преодолеть террасу. Бросить массы за террасу — уже значило победить.

Армия, атакующая в ярости террасу — под ураганным огнем артиллерии и пулеметов противника, — обратилась бы в груду тел. Исход был или в длительной инженерной атаке, или в молниеносном маневре. Но страна требовала уничтожить последних сейчас. Оставался маневр.

Дули северо-западные ветры. По донесениям агентуры, ветры угнали в море воду из залива, обнажив ложе на много верст. Ринуть множества в обход террасы — по осушенным глубинам — прямо на восточный низменный берег перешейка, проволочить туда же артиллерию, обрушиться паникой, огнем, ста тысячами топчущих ног на тылы хитрых, запрятавшихся в железо и камни».

Таково ясно и точно изложенное условие стратегической задачи, такова сюжетная основа повести. И весь напряженный, волнующий фабульный интерес повести сосредоточен на ходе невероятно трудной, невероятно рискованной и смелой операции. Тяготеет угроза обратного прилива, возвращения воды в залив, а значит, гибели всей армии.

И вся эта обстоятельно воспроизводимая история взятия Перекопа овеяна романтикой мечты множеств и множеств участников события, вчерашних «маленьких» людей, устремившихся в поход за правдой. Кажется, все эти бойцы, подобно героям предреволюционных рассказов Малышкина, тоже видят «золотой сон о счастье». Вот бойцы на привале, у костра, перед походом.

«— Есть там железная стена, поперек в море уперлась, называется терраса. Сторона за ней ярь-пески, туманны горы. Разведчики наши там были, так сказывают, лето круглый год, по два раза яровое сеют!..

…Кто-то из лежавших изумленно и смутно грезил, корчась в нагретой стуже:

— Боже ж, какая есть сторона!..

— А может, брешут, — хмуро сказал другой; оба легли на локтях, стали глядеть на огонь задумчиво и неотрывно… говорили что-то, показывая в темь: наверно, о той же чудесной стране Даир».

Из потемок смотрят бойцы в сказочную страну счастья. Много в их мечтах и от наивной крестьянской веры в чудо, от сказок о «золотом веке»… И все же это не смутные грезы, не призраки, при всей фантастичности мечтаний. Легендарная «страна Даир» выступает в поэме как образ грядущей красоты, чистоты, справедливости, правды во всем мире, — подобно тому, как у Маяковского: «Там за горами горя солнечный край непочатый»… Весь этот поход за счастьем, всю суровость борьбы, всю священную наивность мечтаний художник утвердил как правду — единственную правду на земле.

«За околицей, в темном, цвела чудесная бирюзовая полоса от зари; в улицах топало, гудело железом, людями, телегами, скотом, как в далеком столетии. И так было надо: гул становий, двинутых по дикой земле, брезжущий в потемках рай — в этом было мировое, правда».

«Падение Даира» утверждало мысль о том, что сон «маленьких» людей о счастье перестал быть насмешливым, обманчивым, и крылья сказок о прекрасных веках, могучие крылья несут вперед эти тысячи и тысячи, призванные указать миру новый путь. Даже и архаическими Образами «становий», «кочевий» писатель стремился выразить единство исторической жизни народа, историческую оправданность, необходимость социалистической революции, как единственного выхода из всего пройденного народом пути. И реальная «бытовая» правда этого всенародного похода за счастьем, небывалые труды и лишения этих бойцов, одетых как попало, фантастически, нередко в лохмотья и отрепья, — эта реальная правда предстает одухотворенной великой, единственной человеческой мечтой. Из всего этого и возникает поэтический образ самой героической, самой, романтической борьбы в истории человечества.