Читаем Толстый и тонкая онлайн бесплатно

В первый раз Джил заметила этого огромного парня у бассейна, где она обычно лежала в шезлонге после завтрака. Плавать, как обычно, не хотелось – мокрый купальник потом противно прилипал к коже, а идти по витой мощёной дорожке в кабину для переодевания не хотелось. В первые дни Джил ходила, но как-то заметила на себе настолько тяжёлые взгляды с соседних шезлонгов, что желание дефилировать в купальном костюме прошло раз и навсегда. Вообще, обстановка в этом расхваленном месте оказалась совсем не такой, как обещали в буклете, который дал Джил доктор Броуди. Так, если верить брошюре, то частная лечебница «Дубовый рай» для пациентов с нарушением пищевого поведения и вправду была просто раем. Возможно, она как раз и могла бы быть райским местом, если бы те, кто её основал, могли хотя бы предположить, сколько неприкрытой вражды и даже ненависти поселится вскоре в этих прекрасных, продуманных талантливым дизайнером, стенах.

В первое время Джил всё не могла к этому привыкнуть – жить в атмосфере постоянного недружелюбия, однако со временем и она научилась напускать на себя безразлично-пренебрежительный вид и смотреть чётко и прямо поверх голов, так, словно перед ней было ровным счётом пустое место.

Джил попала сюда месяц назад, была она тогда не в лучшей форме – доктор Броуди в своей обычной мягкой и даже вкрадчивой манере сообщил ей, что если не начать лечение немедленно, вряд ли она сможет увидеть следующее Рождество. Вот тогда-то Джил впервые и стало страшно, страшно по-настоящему.

И, тем не менее, в тот день она написала в своём дневнике:

«21 июня.

40 килограммов.

И всё ещё эти ужасные сальные складки на животе.

Ненавижу их!!!».

После этого записи обрывались – записывать, сколько гадости ей довелось съесть в первые же дни в лечебнице, не хватало духу. Она была тогда в постоянном стрессе, и никакая психологическая поддержка не помогала. Горло саднило и даже кровоточило – иногда доведённая до отчаяния Джил попросту скребла его ногтями, пытаясь вызвать хотя бы эхо рвотного позыва. Но куда там – словно вступив в сговор с медиками, желудок намертво вцеплялся в съеденное и не желал расставаться даже с граммом проглоченной гадости. По вечерам Джил подолгу не могла заснуть и всё думала о том, как несовершенно устроен человеческий организм, так охотно обрастающий мерзким, мягким и жидким салом.

По утрам она долго прихорашивалась и выходила к завтраку, который всегда проходил с восьми тридцати до девяти тридцати в светлой, просторной и хорошо проветренной столовой с абстрактными картинами на причудливо выкрашенных стенах, тоже настолько абстрактных, что иногда невозможно было понять, где кончается картина и начинается стена. Завтракали всегда и все вместе – это было обязательное условие пребывания в лечебнице, то же самое касалось обедов и ужинов, и для Джил это были три самых ненавистных часа каждый день. Иногда по пути в столовую она почти молилась, и её молитвы выглядели примерно так: «Боже, спасибо тебе огромное за то, что ты не пошлёшь сегодня на завтрак эти ужасные, жирные, залитые клейкой сладкой массой оладьи! Пусть это будут просто свежие фрукты, Боже!».

Но Бог, увы, чаще всего не слышал её молитв, и Джил под перекрёстным огнём взглядов со страдальческим видом ковырялась в нарядной и яркой, гигантских размеров глиняной тарелке, на каких подавали в лечебнице завтраки. Сама же Джил предпочитала тарелки маленькие, лучше всего ей подходили вазочки для варенья, эти птичьи порции годами служили ей рационом.

Она уже и не помнила, когда именно начала бороться с жиром, наверное, с самого детства, и к двадцати восьми годам борьба эта стала основным, если не единственным смыслом всей её жизни. Джил до сих пор помнит, как однажды в старшей школе одна из девочек из волейбольной команды, её звали Ана, встала на весы и присвистнула: «Ого! Шестьдесят девять кэгэ!». Джил смотрела на Ану во все глаза – как можно было так сильно опуститься и разожраться? А потом она вдруг прямо сквозь одежду и даже сквозь кожу увидела сероватый, желеподобный жир, который неровно облепил всю Ану – он стекал с её ляжек и живота, струился по плечам, тяжёлыми гроздьями висел на тяжёлой аниной груди. И Джил вдруг замутило, она едва успела добежать тогда до кабинки с унитазом, и её долго и приятно рвало. Несколько месяцев после этого ей достаточно было лишь вспомнить стоящую на весах Ану, и никакие два, три, а то и все четыре пальца во рту были попросту не нужны.

В своей комнате она привычно раздевалась перед зеркалом и со страхом вглядывалась в своё тело. Накрывала ладошками высохшие невесомые груди, хлопала себя по провалившимся ягодицам, и то там, то здесь, Джил всегда находила лишнее. Нет, она всё ещё была очень, просто нестерпимо жирной!

Она не заметила, когда перестала потеть и даже вообще пахнуть – со временем тело её стало словно бы высушенным, потеряло запах. Джил не связала это с диетой, она вообще ничего и никогда не связывала с диетой, считая поддержание в норме своего тела необходимым минимумом, в котором она просто не может себе отказать. Не помнила она, и когда у нее закончились периоды – сначала они стали нерегулярными, потом случались всё реже, и Джил со временем и вовсе забыла об этих ежемесячных ненужностях.

Время от времени она выслушивала материны нотации про её постоянные диеты, потом зазвучало хлёсткое слово «анорексия», но Джил даже не думала вслушиваться и примерять это неприятное словечко к себе – она знала наверняка, что лучше станет больной, чем даст поселиться на своём теле этому серому омерзительному жиру, который таскают на себе глупые люди.

Ей стало плохо в начале июля, она ехала тогда к родителям, и уже почти возле дома, где шоссе сворачивает на просёлок, машина вдруг перестала её слушаться. Джил пыталась выкручивать руль непослушными, словно ватными руками и заставить проклятую машину повернуть направо, на знакомую аллею, но вместо этого автомобиль её, проигнорировав поворот, вдруг ни с того и ни с сего съехал налево и тяжело ткнулся левым крылом в бетонное ограждение. Она словно во сне услышала, как одновременно загудели на обеих полосах машины, но ей уже не было дела ни до чего – на неё вдруг навалилась смертельная усталость, такая, что стало просто всё равно, куда ехать, где останавливаться и останавливаться ли вообще. Она не видела, как её обступили люди, лежала, нелепо уткнувшись лицом куда-то вперёд и в бок.

А двумя днями позже доктор Броуди выдал ей неутешительные новости и брошюру с рекламой лечебницы «Дубовый рай».

Лёжа в шезлонге, загородившись широкими полями итальянской соломенной шляпы с синей весёлой ленточкой и надписью «Venice», Джил украдкой смотрела по сторонам. Таких, как она, здесь был всего трое – одна девочка лет двенадцати, которая постоянно шмыгала носом и держалась за живот, и одна высоченная девица модельного вида, которая смерила Джил при первой встрече таким откровенно враждебным взглядом, что дежурная дружелюбная улыбка Джил моментально увяла и растаяла. Всё остальное население «Дубового рая», а было их человек тридцать или сорок, состояло из толстяков. Когда в первый день Джил увидела вокруг себя все эти колыхающиеся тела, её сильно замутило – никогда ещё ей не доводилось приближаться к жиру так близко. Но это была часть терапии – политика лечебницы была построена на групповой терапии, а потому в столовой, на занятиях психологической поддержки, во время спортивных и увеселительных мероприятий, все были вместе, и никакого разделения на «толстых» и «тонких» здесь не было.

Через неделю Джил уже спокойно устраивалась в столовой на своё местечко у окна и, не поднимая глаз, вяло ковырялась в тарелке под цепким орлиным взглядом медсестры Мэри, которая мерно разгуливала вокруг столов.

Когда новенький, огромный светловолосый парень, вышел к бассейну и неловко осмотрелся, Джил вдруг, неожиданно для самой себя, махнула ему рукой – соседний с ней шезлонг был свободен. Он суетливо кивнул и спешно направился к ней – казалось, он был рад не стоять огромным истуканом под перекрёстным огнём взглядов пациентов. На его робкое «привет» никто не ответил – это было негласное правило «Дубового рая».

– Привет, я Майк, – тяжело опустился парень рядом с Джил, и она невольно заметила, как его огромный живот привычно улёгся на ляжки. «Интересно, сколько же в нём весу», – подумала Джил, а вслух дружелюбно отозвалась:

– Джил, приятно познакомиться.

– Мне тоже, – Майк с интересом взглянул на неё и вдруг, ни с того ни сего, с восхищением присвистнул:

– Боже, какая же ты стройная!

Это было так естественно и прозвучало настолько неожиданно и мило, что Джил бросилась в голову кровь. В последние годы никто не называл её стройной, в лучшем случае, звучало слово «худенькая». Ей вдруг захотелось вытянуть подлиней ноги и повести несуществующей грудью.

– Спасибо, очень мило, действительно мило, – сдержанно отозвалась Джил, а Майк, казалось, едва сумел отвести восхищённый взгляд от её костлявого тела.

Джил стало вдруг невероятно легко, она почувствовала себя смелой и дерзкой и, потянувшись всем телом, бойко предложила:

– Поплаваем?

– А из берегов не выйдет, если я нырну? – пошутил Майк и принялся неловко и тяжело пыхтя стаскивать через голову тенниску. Затем упали на деревянный настил его огромные штаны с невероятно длинной змеёй ремня, и Майк остался в огромных баскетбольных шортах, белый и рыхлый, стесняясь своего грузного тела, но мужественно не подавая виду.

Джил тем временем спортивно преодолела барьер и грациозно, как ей казалось, нырнула в голубоватую воду. И тут же услышала:

– Берегись! – и в то же мгновение в воду, словно бомба, тяжело плюхнулось нечто гигантское, подняв фонтан брызг.

Недовольные, с шезлонгов немедленно подхватились несколько человек.

– Прошу прощения, – крикнул им вдогонку Майк, но в ответ с оставшихся шезлонгов засобирались и остальные. Майк недоуменно посмотрел на Джил, она в ответ подняла брови, шутливо поклонилась и развела под водой руками:

– Добро пожаловать в «Дубовый рай»!

Позднее, оставшись у бассейна вдвоём, они часа два болтали обо всём – лишнем и не лишнем весе, злобных подростках, непонимающих родителях и отсутствующих друзьях. Майк оказался удивительно лёгким собеседником – он охотно слушал, метко вворачивал шутки и легко делился своими историями. Когда они в какой-то момент поднялись с шезлонгов, чтобы идти на ланч, Джил снова поймала на себе его восхищённый взгляд – Майк откровенно любовался ею, причём делал это очень «по-мужски».

Через десять минут, стоя голой перед зеркалом у себя в комнате, она пыталась смотреть на себя мужскими глазами – и вот тут-то ей впервые в жизни захотелось иметь грудь, нормальную женскую грудь, а не те жалкие кусочки кожи, что беспомощно сминались под её бюстгальтером пуш-ап.

В столовой они сидели за разными столами, и Джил видела, как наивный Майк попытался заговорить с унылыми соседями по столу, а позднее нашел её глаза и весело подмигнул ей.

С того самого дня они проводили вместе почти всё время, и Джил ловила себя на том, что толстяк Майк совсем не вызывает в ней отвращения – так, её «рентгеновский» взгляд ни разу не оценил скопления жира на его теле, лишь однажды, возле бассейна, помогая ему стащить рубаху, Джил воскликнула:

– Ну и огромный же ты, Майки.

И тут же заметила, как лицо его на миг вспыхнуло и потухло, словно его внезапно пронзила боль. Джил быстро извинилась:

– Какая же я идиотка, прости меня!

– Нет-нет, что ты, всё нормально, – зачастил Майк. – Я и не думал обижаться, в конце концов, ведь ты права. Ты хоть представляешь, как много бы я дал, чтобы стать худым? Худым, как ты!

– Как я? Смеёшься? Да я здесь именно из-за этой чёртовой худобы, Майки! Мне пообещали, что я до Рождества не дотяну. Поверь, это страшно, это опасно быть слишком худым.

Джил посмотрела на Майка, который стоял перед ней в одних плавательных шортах, на его огромный, безвольный живот, пухлые, словно стекающие в руки, плечи, иксообразные тяжёлые ноги, и поймала себя на том, что это огромное тело, которое ещё совсем недавно вызвало бы в ней приступ тошноты, вызывает у неё симпатию. Он был словно бы родным, и Джил вдруг остро захотелось прижаться к нему, зарыться и потеряться в его тяжести, почувствовать его нежность. Словно услышав её, Майк вдруг неловко сгреб её в охапку и сильно прижал к себе. На Джил пахнуло теплом, плечо, куда она неловко уткнулась щекой и носом, приятно холодило кожу, и стало так хорошо, что она вдруг не справилась с собой и заплакала.

– Ну, что ты, маленькая, что ты, моя маленькая, – ласково приговаривал Майк и гладил её рукой по выпирающим лопаткам и острым плечам.

А потом они долго плавали в бассейне, и Джил всё норовила словно бы случайно касаться его под водой, задевать то ногой, то рукой, и Майк с благодарностью принимал эту игру, и пару раз осмелел и тихонько погладил её по талии, не решившись спуститься ниже или подняться выше.

Вечером, после ужина они гуляли по парку, и было вполне естественно, что как только окна главного корпуса остались за поворотом, они взялись за руки и больше их не разнимали. Его губы были немного солёными, он целовал её робко, а когда Джил пылко обнимала его, стараясь покрепче прижаться, Майк вдруг спросил:

– Скажи, я сильно огромный, а?

– Глупый ты, а не огромный, – ответила Джил и ещё сильнее прижалась к нему. Ей вдруг подумалось, что, наверное, они смотрятся вместе нелепо – толстый и тонкая, но даже это словно бы добавляло остроты её к нему отношению.

 Позднее, уже в комнате Джил, она стояла перед ним совсем голая, неловко опустив по швам руки. Майк смотрел на нее во все глаза и не мог двинуться, словно перед ним было божество.

– Джил, боже мой, ты такая прекрасная, такая прекрасная, – на выдохе, глухо всё повторял он, жадно глядя на её почти несуществующую грудь с тёмными торчащими сосками, на выпирающие тазовые кости, на узловатые колени и тонкие руки, заканчивающиеся огромными кистями. Но Майк не видел всего этого – перед ним стояла богиня, совершенная и желанная настолько, что страшно было даже подумать о том, чтобы к ней прикоснуться. А потому богиня подошла к нему сама, смущаясь, села к нему на колени и позволила провести ладонями по батарее ребер на спине, по хрупкому выпирающему позвоночнику и впалым ягодицам.

Джил мягко уложила его на спину и так же мягко начала расстёгивать его ремень, а он, словно большой детёныш-дельфин, помогал ей выпростать его из безразмерных штанов.