Читаем Толстяк онлайн бесплатно

Дорогие ребята!

Эта книга познакомит вас с творчеством известного польского писателя, автора многих книг для детей — Александра Минковского.

Действие повести развертывается в годы войны на территории Коми АССР, а затем переносится в послевоенную Польшу.

Главные герои повести — Мацей Лазанек, его русский друг Мишка и польские ребята, с которыми он учится после войны в одной школе. Юных героев Минковского объединяет стремление к дружбе, желание помочь друг другу.

Международное жюри внесло книгу А. Минковского «Толстяк» в Почетный список имени Г.-Х. Андерсена.

Все то, что произошло значительно позже, берет свое начало в Коми. Республика Коми расположилась на севере Советского Союза. Климат там очень суровый, а зима тянется много месяцев. На гигантских просторах этой республики можно свободно разместить Голландию, Данию, Бельгию, Люксембург, Швейцарию, и все равно хватило бы места еще для нескольких других стран. Большую часть Коми АССР покрывает тайга — зеленовато-коричневые загадочные и грозные джунгли Севера.

Попал я туда восьмилетним мальчиком. Шла война. Гитлеровские армии с ожесточенными боями продвигались в глубь Советского Союза. Из радиорепродуктора, подвешенного в центре деревни, доносились мрачные сводки об оставленных городах и селах. На деревеньку нашу бомбы не обрушивались, в ней даже и затемнения не было. Но нам казалось, что к аромату подопревшей хвои примешивается запах порохового дыма. Все мужчины работали на лесоповале: и местные — потомственные лесорубы, и военные беженцы — адвокаты, врачи, инженеры. Трудились упорно и яростно, как будто из стволов этих поваленных деревьев, высоких и стройных, выковывались орудийные стволы.

Мы, мальчишки, тоже вели свою войну. Разделившись на «наших» и «немцев», мы рассыпа́лись по заснеженному полю за деревней и вели сражения столь ожесточенно, что всякий раз «фашистам» приходилось искать спасения в тайге, независимо от того, кому именно выпадало играть эту неблагодарную роль.

После подобных схваток мы разбегались по домам, торопясь как на пожар. Вбежав в избу, я, не успевая снять полушубка, сразу орал во все горло вечно занятой по хозяйству матери:

— Дай поесть!

Я представлял себе большую миску, наполненную аппетитно дымящейся картошкой, мягкой и рассыпчатой, а к ней — горшок кислого молока, покрытого золотящейся сметаной. При одной мысли о такой роскоши у меня текли слюнки и чуть-чуть кружилась голова.

— Поесть? — тихо переспрашивала мама. — Ты что — проголодался?

— Проголодался! — вопил я. — Да я голоден, как целая стая волков!

И тут только я замечал, как медленно краснеют мамины веки, когда она трясущимися руками обшаривает ящики стола, кухонную полку, заглядывает в печь.

— Есть хочу… — упрямо твердил я, — слышишь, дай хоть чего-нибудь поесть…

В конце концов маме обычно удавалось найти чего-нибудь: корку черного хлеба, припрятанную именно на такой случай, лепешку из картофельных очистков, а то и ложку коричневой патоки. Проглатывал я это в одно мгновение и тут же готов был попросить еще, но сдерживался — глаза у матери подозрительно увлажнялись…

— Спасибо, — второпях бормотал я, — теперь, подкрепившись, побегу играть с ребятами.

Я уходил в тайгу. Иногда, порывшись в снегу, мне удавалось найти несколько засохших и промерзших ягод брусники. Это была редкостная удача. Такую находку я старался разжевывать как можно медленнее, чтобы продлить удовольствие.

В то время я очень любил спать, потому что всегда мне снились роскошные пиршества. Сначала я поглощал огромные ломти хлеба, потом принимался за пшенную кашу со шкварками и, наконец, наступал черед сахара — всегда огромными кусками. Проснувшись, я еще некоторое время ощущал во рту сладкий вкус.

— Почему у нас никогда нет сахару? — спросил я как-то отца.

Он лежал на постели, только что вернувшись с лесоповала. Руки у него были покрыты ссадинами и кровавыми волдырями мозолей. Отец молчал.

— Почему у нас нет сахару? — повторил я свой вопрос.

Он не пошевелился, а только открыл глаза.

— Сахар нужен солдатам, — услышал я. — Голодному человеку трудно вести бой.

— А хлеб?

— Гитлеровцы заняли Украину и многие другие земли, богатые хлебом. Сейчас во всей стране хлеба не хватает, а солдаты должны быть сытыми в первую очередь. Понимаешь?

Понимать-то я понимал, но это ничуть не избавляло от мучительного сосания в желудке, легкой тошноты и головной боли. И я продолжал постоянно думать о хлебе.

Мой ближайший друг Мишка был фантазером. Шли мы как-то по едва заметной лесной тропинке, вокруг которой стеной подымались сосны и ели, здесь царили полумрак и влажная прохлада, солнечные лучи не могли пробиться сквозь путаницу ветвей и терялись в нескольких метрах над землей.

— А я здесь вчера на медведя наткнулся, — неожиданно объявил Мишка.

— И что? — испугался я не слишком сильно, потому что медведи здесь не были чем-то исключительным и зачастую подходили к самой деревне.

— Бросился на меня.

— Врешь…

— Не сойти мне с этого места — бросился!

У меня от страха по спине забегали мурашки, а губы стали подрагивать, так что пришлось их прикусить. Разъяренный медведь!.. Я представил себе сбитого с ног Мишку и огромные медвежьи лапы, рвущие на нем одежду, а выше — грозные клыки и маленькие, горящие злобой глазки…

— А ты что?!

— Я успел ухватить ветку и как врежу ему по носу. Ведь нос у медведя — самое чувствительное место. Он остановился, но только на одну минуту. А потом взревел, да так, что сосны закачались, поднялся на задние лапы и… — Тут Мишка сделал паузу и наклонился, чтобы пробраться под преграждающим путь полусгнившим поваленным стволом.

— Ну, и что?!

— Конец бы мне пришел, сам понимаешь. Я даже глаза зажмурил, но тут внезапно — бух! Выстрел. Я глаза открыл и вижу, что медведь валится на землю.

— Дядя Иван? — спросил я.

— Ну, а кому же еще здесь быть?

Этот дядя Иван был загадочной личностью, легендарным охотником, увидеть которого собственными глазами удавалось пока что одному только Мишке. Поначалу я понимал: дядю Ивана Мишка попросту выдумал. Но мечтать о встрече с таким человеком было очень приятно, и, незаметно для себя, я и сам почти поверил в его существование.

— А где же он — этот твой медведь? — спросил я, а моему воображению сразу же представилась огромная порция великолепного жаркого.

— Дядя Иван забрал его к себе. Я же говорил тебе, какой он сильный. Легко забросил целую тушу на спину…

— Врешь…

— Не сойти мне с этого места. Знаешь какой он — дядя Иван? Вот с эту сосну. А плечи у него — во́! — И Мишка развел руки как можно шире.

Я заглянул в его серые, чуть прищуренные глаза. Они ответили мне честным, искренним взглядом, в котором не было и тени лукавства.

— А тебя он позвал к себе?

— Конечно же, позвал. Как всегда. Просидел у него до самого вечера. Тушу он освежевал, вырезал кусок помягче и тут же на огне зажарил. Обожрался я у него так, что еле до дому добрел.

Рот у меня так наполнился слюной, что мне пришлось даже несколько раз плюнуть, но это не очень помогало.

— А на прошлой неделе, — продолжал Мишка, — когда я был у дяди Ивана, так мы ели с ним пшенную кашу со свиным салом. Я срубал целый котелок и чувствую — не могу больше. Отодвигаю потихоньку, а он все подбавляет. А в каше этой сала больше, чем самой каши. Так переел тогда, что сейчас хоть силком заставляй — в рот бы не взял.

— Врешь, — робко возражал я, пытаясь одновременно втянуть живот, чтобы не так сосало под ложечкой. — Брось трепаться, никогда не поверю…

— А я тебя и не заставляю верить, — отозвался Мишка. — Не веришь и не надо.

С минуту я молча брел за ним, старательно глядя на тропинку, заваленную множеством поросших мхом и очень скользких веток. Впереди мелькала слегка ссутуленная спина Мишки, выбивающиеся из-под шапки рыжие волосы и мерно покачивающиеся плечи.

Не забывая следить за тропинкой, я все же изредка поглядывал на друга. Он шел мягким пружинистым «таежным» шагом, которому научился у отца.

— А где он живет? — спросил я наконец.

— Дядя Иван? Известно — в тайге.

— Но где в тайге?

— Там… — Мишка неопределенно махнул рукой. — Не сразу к нему попадешь.

— И у него там дом?

— Небольшая такая заимка из толстенных сосновых бревен. А внутри все выстлано шкурами диких зверей. Красота…

— Однако я никак не пойму, — сказал я, — откуда только у него берется столько еды?

— Охотится, — милостиво пояснил мне Мишка. — Он же лучший охотник во всей республике.

— Охотится в тайге на пшенную кашу? — Я иронически улыбнулся.

— Но, но… Полегче!.. — грозно насупился Мишка.

Мне совсем не хотелось набиваться на ссору. Дело в том, что у меня уже давно теплилась надежда на то, что в один прекрасный день Мишка все-таки приведет меня к дяде Ивану или еще лучше: мы неожиданно встретимся с ним в тайге.

— Я и сам знаю, что он лучший охотник в республике, — поспешно согласился я. — К тому же он еще и спас тебе жизнь.

Мало-помалу Мишка сменил гнев на милость. Он пошел тише и я поравнялся с ним.

— Может быть, он когда-нибудь позволит мне привести к нему тебя. Ох и наедимся же мы тогда по-царски!

Я поднял с тропинки еловую ветку и с размаху швырнул ее в чащу, а потом по-дружески обнял Мишку за плечи.

— Слушай, Мишка, — проговорил я, — а не мог бы ты у него расстараться для меня хоть куском медвежатины? Или хоть немножко выпросил бы пшенной каши, а?

— Ничего не выйдет, — вздохнул Мишка. — Дядя Иван ничего не разрешает выносить. На месте ешь, хоть лопни, но с собой брать нельзя.

Я промолчал. Под веками я ощутил жжение, а под ложечкой засосало просто нестерпимо. Чтобы Мишка ничего не заметил, я стоял потупившись в землю. Но он все-таки заметил.

— Не горюй, — сказал он. — Я попрошу дядю Ивана, чтобы он разрешил мне привести тебя. Или украду у него кусок мяса.

— Воровать нехорошо… — неуверенно возразил я.

— Да? — рассмеялся Мишка. — А есть охота? А вообще-то как знаешь.

И мы повернули к деревне, потому что тропка здесь кончилась, растаяв в непролазной гуще среди бородатых зарослей мха и зыбкой болотной зелени.

…Лепешки выглядели так аппетитно, что у меня просто челюсти свело — белые, пухлые, с коричневой румяной корочкой.

Вера Антоновна — наша соседка — поставила на стол миску, и я хотел уже было наброситься на это чудо, однако мать придержала меня за рукав.

— Погоди, — проговорила она. — Давай я сначала попробую.

Я был возмущен до глубины души: ведь мама весь день просидела дома, я же только что вернулся с прогулки по лесу, а ведь ничто так не развивает аппетит, как свежий лесной воздух. С неохотой я чуть отодвинулся от стола. Мама взяла лепешку, надкусила ее и тут же поморщилась… Дольше я уже не мог дожидаться. Схватив лепешку, я чуть ли не целиком затолкал ее в рот.

Полынь! Я тут же все выплюнул на пол.

— Это только сначала невкусно, — сказала Вера Антоновна. — А потом горечи уже не замечаешь. Есть можно.

— Что это? — спросил я, все еще чувствуя во рту невыносимую горечь.

— Березовая кора, — пояснила она. — Мы ее размалываем как муку. Нужно откусывать маленькими кусочками и долго жевать. Постепенно привыкаешь к такому вкусу. Попробуй.

— А он не отравится?

— С чего это вдруг? Моя Катя ест их за милую душу, и ничего ей не делается.

Я откусил крошечный кусочек. По-прежнему горько, но теперь я старался не обращать внимания на горечь и продолжал жевать. Вскоре я уже мог проглотить прожеванное. Постепенно я прикончил всю лепешку. Вкус у нее был отвратительный, но сосание в желудке прекратилось.

Услышав знакомый свист, я прихватил еще одну лепешку и выбежал из дома. На улице меня поджидал Мишка.

— Что это у тебя? — спросил он, жадно поглядывая на лепешку.

— Так, ерунда, — скромно отозвался я. — У дяди Вани небось тебе достается кое-что повкуснее.

Мишка кончиком языка облизал губы.

— Это само собой, — ответил он. — Но и эта… тоже… Дашь попробовать?

— Но ты-то, наверное, не голодный.

— Само собой… Я это просто так, потому что уж очень вкусно выглядит. Я вообще люблю лепешки. Дядя Иван их еще сметаной заливает и посыпает сверху сахаром.

Я судорожно сжал зубы. Мишка, как я заметил, сделал то же самое. От лепешки он не отводил глаз.

— Возьми, — сказал я. — Я это специально для тебя вынес.

Он сразу же отхватил огромный кусок. Тут же лицо его странно искривилось, а я разразился хохотом.

— Свинья ты! — И он отшвырнул лепешку, но мне удалось поймать ее на лету.

— Вкуснятина! — Я отламывал крохотные кусочки и жевал их с блаженным выражением на лице. — Может, у дяди Ивана лепешки и лучше этих, но для меня и такая сойдет.

— Ты можешь это есть? — Мишка уставился на меня подозрительным, недоверчивым взглядом.

— А почему бы и нет?

— Так ведь горько.

— Тебе показалось.

Он никак не мог понять. Надув впалые щеки, он внимательно следил, как я жую.

— Может, мне и в самом деле показалось… — неуверенно пробормотал он. — Слушай, а еще ты можешь принести такую?

Я вбежал в избу и через минуту вернулся с новой лепешкой.

— Ты откусывай маленькими кусочками, — поучал я, — чтобы привыкнуть к горечи. А потом пойдет как по маслу.

Мишка послушался.

Так он съел целую лепешку. Я объяснил ему, что это — березовая кора, которая помогает приглушить чувство голода.

— Дядя Иван жарит ржаные лепешки на подсолнечном масле, — не сдавался Мишка, проглатывая последний кусок. — Вот у него лепешки так лепешки!

— Собираешься к нему?

— Придется навестить. — Он облизнулся, причмокивая. — Вот только дожидаюсь условного знака: как сова прокричит три раза, значит, ждет он меня.

Я положил ему руку на плечо, и мы тронулись в путь по вьющейся между избами дороге, довольно широкой здесь, в деревне, но потом сужающейся, как бы сжимаемой с обеих сторон стенами сосен и елей.

— А ты не забыл своего обещания? — как бы невзначай задал я постоянно вертевшийся в голове вопрос.

— Какого обещания?

— Ты ведь обещал попросить дядю Ивана, чтобы он разрешил нам прийти к нему вместе.

Мишка стряхнул со своего плеча мою руку, приостановился и оперся спиной о сосновый ствол.

— Ничего не выйдет, — сказал он. — Дядя Иван терпеть не может чужих. Кроме меня, он никого к себе не пускает.

— Послушай, Рыжий… — Рыжим я называл Мишку только в тех случаях, когда дружба наша висела на волоске. — А этот твой дядя Иван случайно не дезертир ли? Почему он не сражается с фашистами? Почему это он вечно прячется? Или…

Мишка ничуть не смутился, а только пристально следил за мной из-под прищуренных век, водя рукой по мху, густо покрывшему древесный ствол.

— Или что? — спросил он, когда я запнулся.

— Или, может быть, он — шпион? — выпалил я.

Мишка принялся громко хохотать. Сначала я думал, что это он просто так, для виду, но смех его звучал вполне искренне.

— Ох и дурак же ты! — Мишка просто покатывался со смеху. — Дядя Иван — и дезертир!.. Шпион!.. Ой, я просто не выдержу!

— Чего ржешь? — не сдавался я. — Сейчас всякое бывает…

Неожиданно Мишкин смех оборвался, и он, крепко ухватив меня за отвороты куртки, с силой притянул к себе.

— Слышал когда-нибудь о Яковлеве, Никитине и Ковальчуке? Тех танкистах, которые уничтожили двадцать семь фашистских танков? О них еще по радио передавали. Слышал?

— Конечно, слышал. А при чем тут они?